Но сейчас обстоятельства совсем не обычные.

— Это не твоя вина, — её голос смягчается. — Я… Ну. Мы обе знаем, какая я в это время.

Я закрываю глаза и сжимаю телефон до скрипа пластика, цепляясь за тембр её голоса, словно он способен вытянуть из меня хоть что-то, кроме предательства, которое я только что увидела.

— Я думала о тебе, — нерешительно продолжает она. — И мне стало интересно… может быть, ты… сделала что-нибудь особенное на прошлой неделе?

Мои глаза распахиваются. Для моей матери смерть Джаспера навсегда запятнала день моего рождения — пятном, которое ни время, ни расстояние так и не смогли смыть. В детстве мы никогда не праздновали. Пока мои друзья отмечали шесть, девять, тринадцать лет, я получала торт и шарики в половину даты. Мне исполнялось шесть с половиной. Девять с половиной. А затем, в ужасном, роковом совпадении, тридцать шесть с половиной в день смерти Майкла, оставив мне два проклятых дня.

И сейчас это самое близкое, где моя мать когда-либо подошла к признанию моего настоящего дня рождения.

Поэтому я лгу.

— Да, Кейт сводила меня выпить. Потом нам сделали массаж. Было здорово.

— Массаж! Как прекрасно. ВВудхаус Спа?

— Да.

— О, я обожаю это место. Джекки — моя любимая. Такие маленькие руки, но такая сила. А кто был твоим терапевтом?

— Эм… Лэнс? — говорю я и прикусываю согнутый палец, потому чтоЛэнс звучит скорее как гитарист с YouTube, чем массажист из Сигрув, который разминает мышцы под тибетские напевы.

Очевидно, у мамы возникает та же мысль, или она знает по имени всех терапевтовВудхаус, потому что её голос становится плоским, как раздавленная на дороге лягушка.

— Ты ведь никуда не ходила, да?

— Эм… нет. Но я не хочу, чтобы ты волновалась. Я правда в порядке, мам.

— Правда ли?

Я прижимаю кулак к виску. Я не в порядке. Я настолько противоположность «в порядке», что мне хочется кричать, но это только напугает её.

— Когда ты в последний раз выходила из дома? — настаивает она.

— Не знаю. Аты когда в последний раз выходила? — огрызаюсь я и тут же жалею. — Прости. Это было мерзко. Я просто… на взводе. Вообще-то именно поэтому я и позвонила. Кейт предложила мне взять отпуск, и я думаю, она права. Я хочу дать себе шанс восстановиться, где-нибудь подальше отсюда.

Мама резко вдыхает. — Одна? Но куда ты поедешь?

В лес, думаю я, потому что не могу больше ни секунды находиться в этом доме. Меня больше не волнует, будет ли уход предательством по отношению к мужчине, которого я так безоглядно любила. Потому что он предал меня тоже. Отстранившись. Уйдя в работу.

Подписав документы о разводе и умерев в тридцать девять, так и не набравшись смелости их использовать.

Я сглатываю.

— Не волнуйся, ничего безумного. Я думала воспользоваться домиком. Природа… она очень помогла мне тем летом, когда умерла Марго.

— Ах, домик. Ну, это замечательно, что ты хочешь поехать, но…

Живот сводит. — Но?

— Мы его продали.

Земля уходит из-под ног.

— Продали? Когда? Почему я не знала?

— Мы с папой приняли предложение на прошлой неделе. Мы не были там уже год, и я не думала, что тебе это ещё интересно.

Я задерживаю дыхание, но спорить не могу. Домик находится к северо-востоку от Сиэтла, в глуши возле Скайкомиша — ехать достаточно далеко, и за последние двадцать лет я выбиралась туда всего несколько раз.

— Хотя ты всё ещё можешь съездить, если хочешь, — с надеждой добавляет она. — Закрытие сделки только на следующей неделе. Вся мебель ещё там, грузчики приедут в среду. У тебя будет четыре дня.

— Тогда я обязательно поеду. Прямо сейчас. — Срочность вспыхивает в мышцах. Я бросаюсь к лестнице и взлетаю по ней через две ступени. В гардеробной я закидываю одежду в свой древний фиолетовый чемодан на колёсиках. — Ключ всё ещё там же?

— Да, но… ты уверена, что с тобой всё в порядке? Почему это звучит так срочно?

Я бормочу что-то про смену обстановки. Мама снова переходит в режим тревоги, но у меня нет душевных сил вытаскивать её сейчас. Я выжата досуха, во мне осталась лишь жгучая потребность сбежать.

Закончив разговор, я засовываю ноутбук в чемодан, хватаю кроссовки и тащу всё в гараж. Впереди четыре, а то и пять часов дороги, зависит от трафика в Сиэтле, а на часах уже далеко за три.

На полпути я замираю. Серебристый Porsche Cayman Майкла — его «машина-каприз», а не тот внедорожник, в котором он погиб, стоит рядом с моей, словно умоляя вырваться из бетонной клетки гаража.

При его жизни я ни разу не садилась за руль. Я всегда боялась поцарапать бампер или пролить что-нибудь на драгоценную кожу, и тогда он замкнулся бы на несколько дней.

Теперь под кожей пульсирует дикая, упрямая дерзость. Я не даю себе времени задуматься, просто перебрасываю вещи в Cayman.

Поменяв свои ключи на ключи Майкла, я вылетаю на подъездную дорожку и разворачиваюсь с визгом шин.

Мой муж был бы в ужасе. Или горд. Я не могу решить, и в этот момент мне всё равно.

В зеркале заднего вида гаражная дверь опускается, как гильотина, отмечая смерть моего кошмарного заточения в коробке из стекла и стали.

Боже, Кейт была права. Уже через милю я чувствую, будто просыпаюсь. У меня есть цель. Есть место, куда ехать. Когда Сигроув остаётся позади, внутренний напор растёт, сливаясь с мощным рёвом двигателя. Машина тянет вперёд, жадная до открытой дороги.

Только выехав на шоссе, я вспоминаю, что я далеко не такой хороший водитель, каким был Майкл. Но всё равно прохожу каждый лесной поворот, подкармливая автомобиль газом. Голодный двигатель принимает всё и просит ещё.

И тут пробуждаются воспоминания, вьются из-под пола, как живые тени. Я вспоминаю нашу первую поездку с Майклом, именно этот крутой поворот, то, как он вёл Audi, будто родился за рулём. Я вспоминаю, как за окном мелькнула эта заправка, как в животе ухнуло, когда я пыталась отрицать притяжение к мужчине.

В надежде изгнать призраков, я выуживаю телефон и надиктовываю сообщение, но даже после того, как оповещаю Кейт, у меня остаётся больше четырёх часов, которые нужно чем-то заполнить. Четыре часа, чтобы пробираться сквозь полосу препятствий из воспоминаний, острых, как ножи, подстерегающих за каждым поворотом.

Поэтому я приказываю телефону вслух зачитывать мои личные письма. Я избегала этого месяцами в основном потому, что бесконечные слова сочувствия от людей, с которыми я не общалась годами, лишь сильнее меня выматывают. Но сейчас я готова ухватиться за что угодно.

К моему удивлению, эта стратегия работает. По крайней мере, какое-то время. До тех пор, пока телефон не объявляет сообщение, от которого я резко сворачиваю с дороги.

Машина визжит тормозами и замирает в считаных сантиметрах от валуна. Я едва осознаю, насколько близка была авария, просто смотрю на шеренгу деревьев за лобовым стеклом.

— Повтори, — приказываю я.

— У вас есть непрочитанное письмо от Грейсона Дрейка, — радостно щебечет телефон. — Хотите, чтобы я его прочитал?

Бодрый, механический австралийский голос, который я когда-то выбрала по прихоти, ничуть не помогает растопить лёд, мгновенно сковавший мою кровь.

Грейсон Дрейк.

Он не был на нашей свадьбе. Никогда не присылал рождественских открыток. Не имел никакого отношения к нашей жизни, за исключением того ужасного дня, который я до сих пор называюТем самым разом. После него Майкл попросил меня никогда больше о нём не говорить.

И я не говорила. Хотя молчание мало что изменило. Что бы ни произошло между ними в тот день, именно оно стало искрой, из-за которой мой муж начал меняться. Поэтому я ненавижу Грейсона и буду ненавидеть всегда.

Я даже не знала, что он вообще в курсе моего существования.

Сбивчиво дыша, я включаю аварийку и хватаю телефон. На экране письмо, отправленное два месяца назад, и тема из одного слова: «Перемирие».

По спине пробегает холод. Это слово используют немногие, но в нём вес целой истории. Это острие, последняя точка долгой и мучительной войны, которую мне приходится вести даже после того, как один из её участников ушёл.