— Я не хочу другого питомца.

Я замираю, нахмурившись. — Что? Почему?

— Просто не хочу.

Я хмурюсь сильнее.

— Но Пенни была такой простой. С ней почти не было хлопот, кроме таблеток. И я всегда давала их сама. Разве ты по ней не скучаешь? Разве дом сейчас не кажется пустым?

— Скучаю, — признаёт он. — И кажется. Но я не хочу другую собаку.

Он снова принимается резать курицу под пармезаном на пугающе одинаковые кусочки.

Я смотрю, как поднимаются и опускаются его приборы.

— Ну же. Если ты собираешься полностью это запретить, хотя бы скажи почему.

Он вздыхает, и я знаю: если надавлю, ответа не будет вовсе.

Стиснув зубы, я вожу курицу по тарелке. Скрежет металла о фарфор заполняет тишину.

— Я просто не выношу, когда кто-то умирает, — наконец говорит он. — Когда меня оставляют.

Я замираю. — Даже собаки?

— Даже собаки.

Я откидываюсь на спинку стула, размышляя, что это на самом деле значит. Связано ли это с Лили и его братом или же он просто ненавидит перемены.

— Я понимаю, — говорю я. — Но можем мы хотя бы поговорить об этом? Может, не сейчас, а позже, когда всё будет не так свежо?

— Я правда не хочу.

Что-то мелькает в его глазах — растёртая до боли рана, вспыхнувшая и тут же исчезнувшая. Но этого достаточно, чтобы я поняла.

Слишком много. Он чувствует слишком много. И теперь, когда он не может уйти в бутылку, он отступит туда, где находит единственное утешение. Примерно через три, два…

Майкл сминает льняную салфетку рядом с тарелкой. — У меня ещё много работы. Тебе помочь с уборкой?

— Нет, спасибо. Но уже семь тридцать. Разве работа не может подождать?

— Мне правда нужно закончить, — говорит он. — Может, тебе станет легче, если ты выйдешь пробежаться?

И он уходит.

Убрав посуду, я выхожу в темноту. Я бегу, бегу и бегу. Удары резины об асфальт прочищают голову. Когда я возвращаюсь, Майкл ждёт у входной двери.

Он протягивает руку, пока я стаскиваю хлюпающие кроссовки.

— Пойдём. Я сделал тебе ванну. С пеной. И свечами. И ещё… я купил это давно. Просто ждал подходящего момента.

Он вкладывает мне в руку чёрную бархатную коробочку для украшений.

Я сглатываю колкость, готовую сорваться с языка, потому что узнаю это таким, какое оно есть: жест примирения. Извинение, не требующее неловких слов.

Я открываю крышку и у меня перехватывает дыхание. Внутри лежит изящное ожерелье с золотым диском, окаймлённым крошечными бриллиантами. В центре выгравировано имяПенни.

Я поднимаю взгляд, глаза наполняются слезами.

— Оно прекрасно.

— Я правда по ней скучаю, — говорит он.

Я киваю, зная: сейчас это всё, что он может дать. И этого достаточно. Должно быть достаточно.

С усталой улыбкой я застёгиваю ожерелье на шее и позволяю Майклу повести меня наверх. Пока он снимает с меня мокрую одежду и бросает её на плитку, я расстёгиваю пуговицы его рубашки.

В ванне я забираюсь к нему и позволяю его скользким пальцам направлять мои бёдра в ритме — медленнее обычного, чтобы не расплескать пену на пол. Всё это время я смотрю на его закрытые глаза, на сведённые брови. Словно он говорит со мной и голосом тоже, а не только телом.

Я говорю, что не хочу другую собаку, потому что мне слишком больно, говорит он мне без слов. Смерть Пенни ранила меня куда сильнее, чем я ожидал, и мне жаль, но я больше никогда не хочу переживать такую боль.

— Всё хорошо, — шепчу я, и он притягивает меня ближе. — Всё хорошо. Я понимаю. И я не буду давить.

Когда эта тёмная, всасывающая волна, наконец, проходит сквозь меня и дрожь утихает, я прижимаюсь к его груди, пока он проводит пальцами вверх и вниз по моей спине. Вода в ванне остыла до тёплой, но мне всё равно. Я просто хочу остаться так.

— Мне жаль, — говорит он, уткнувшись губами мне в волосы.

— Мне тоже, — отвечаю я шёпотом.

— Тебе теперь лучше?

Я улыбаюсь, прижавшись щекой к его груди. — Всегда.

И это правда. Потому что к тому моменту, когда мы ложимся в постель и он притягивает меня к себе, мне кажется, будто в итоге у нас всё-таки состоялся разговор.

После признания Грейсона я не сплю. Или, если и сплю, то не могу этого понять — часы то растекаются, то сжимаются, и между ними нет никакой логики. Когда я впервые смотрю на телефон в 23:11, знакомые цифры вонзаются в меня злой красной ударной волной, но мгновение спустя экран уже показывает 03:12. Потом проходят часы, но очередное касание пальцем — и всего лишь 03:41.

Ничто не имеет смысла.

Грейсон и Майкл. Майкл и Грейсон. В голове они расплываются, сливаются — два разных мужчины, которых я принимала за одного. И всё же я не понимаю, как вообще могла не заметить разницу. Даже если я не знала, что они однояйцевые близнецы.

Я мечусь с боку на бок, не находя сна. Простыни скручиваются вокруг ног.

Боже. Неудивительно, что мне так и не удалось заставить Майкла раскрыться. Я годами пыталась. И снова, и снова. Я не отказывалась от своей миссии выжать кровь из камня4, потому что верила: однажды мне это уже удалось. Но человек, который вначале так много показывал ради меня, который сразил меня своей откровенностью, не был тем, за кого я вышла замуж. Пытаясь изменить Майкла, я с тем же успехом могла бы объявить войну океану.

Я думаю о том, когда они с Грейсоном поменялись местами.

По крайней мере это я могу примерно определить. Это случилось где-то тогда, когда Майкл… нет, Грейсон?.. попал в тюрьму. Уже тогда я заметила перемену. Просто неверно истолковала её причину.

А потом я годами винила Грейсона в той ссоре, из-за которой Майкл «изменился». Но на самом деле Майклникогда не менялся. Теперь я понимаю: он был поразительно последовательным, с того дня, как мы познакомились, и до самой его смерти. Тихий. Серьёзный. Измученный всем тем, что держал похороненным внутри.

Лёжа в темноте, я снова скатываюсь в бессвязные мысли. Так о чём же на самом деле была та ссора в Сиэтле? И как во всё это вписывается Лили? Кто её убил? Кто еёлюбил? Был ли это один и тот же человек?

В четыре тридцать я, наконец, сдаюсь. Веки ноют от усталости, но я откидываю одеяло, натягиваю халат и шаркаю на кухню, где включаю верхний свет. Анемичный свет окрашивает комнату в болезненно-зелёный оттенок и сообщает мне, что молотый кофе есть, а вот способа его заварить — нет. Френч-пресс уже упакован, и нехватка кофеина, помноженная на отсутствие сна, превращается во что-то, с чем я больше не могу бороться.

Я опускаюсь на холодный линолеум и плачу.

Меня накрывает приливной волной — горе по мужу, которого я так и не узнала по-настоящему; боль от того, что Майкл прожил жизнь, запертый за стеной молчания; ярость из-за утраченного доверия. Я оплакиваю все способы, которыми мы трое ранили друг друга, даже не пытаясь этого сделать.

И я плачу ещё и потому, что где-то под всем этим больная часть меня настаивает: мужчина, которого я любила почти половину своей жизни, ради которого я была готова сжигать здания и стирать города с лица земли, на самом деле вовсе не умер.

Я просто думала, что он умер.

Я ненавижу себя за то, что вообще способна сейчас сформулировать такую мысль.

Когда слёзы, наконец, иссякают, я поднимаюсь и бреду в гостиную. Вчерашний беспорядок всё ещё покрывает пол — фишки от «Монополии» разбросаны повсюду, бумажные тарелки неровной стопкой лежат у камина.

Меня накрывают воспоминания, пропитанные огненным светом. Я лежала вот здесь, на этом месте, когда Грейсон меня поцеловал. Когда он ко мне прикоснулся. А там я сидела, пока он объяснял. Пока пытался свалить всё это на моего...

Я резко отворачиваюсь и почти бегу в спальню, где сбрасываю халат и натягиваю одежду. Возвращаясь через гостиную, я смотрю только на входную дверь. Останавливаюсь лишь затем, чтобы схватить ключи от машины с кофейного столика.

На крыльце холод обрушивается на кожу. За деревьями корни неба розовеют от приближения дня. Трава покрыта каплями, которые преломляют звёздный свет, как крошечные ледяные шарики.