Может, мне и не стоит нестись через весь город вдвое быстрее разрешённой скорости, но каждый раз, когда собака скулит, в груди вспыхивает горячая искра. Если бы Пенни потерялась, я бы хотела, чтобы кто-то ей помог. Сделал хоть что-нибудь.

И, если быть честной, это первый раз с того ужасного телефонного звонка, когда я чувствую, что хоть что-то контролирую. Первый раз за шесть месяцев, когда у меня вообще есть право голоса.

Стрелка спидометра поднимается всё выше.

— Держись, девочка, — говорю я, сворачивая на улицу Дарлин. — Помощь уже в пути.

Деревья мелькают за окном, и я отчаянно надеюсь, что это не ложь.

Майкл разгоняется по Мэйн-стрит, небрежно положив одну руку на руль, словно ему одинаково легко управлять спортивными машинами, подтрунивать над незнакомыми девушками и получать пирогом в лицо.

Я украдкой вытираю вспотевшие ладони о брюки. И странно, тишина не колет, как это бывает с большинством незнакомцев, а словно ждёт, задержав дыхание. Эта пауза даёт мне возможность рассмотреть его. Подметить детали, например то, что на нём нет никаких украшений, кроме витой серебряной цепочки, лежащей в ложбинке между ключицами и мускулистой грудью, чуть заметной в вырезе чёрной футболки.

Сегодня он одет куда более непринуждённо: короткие рукава, поношенные джинсы — явный намёк, что вчерашний деловой образ был скорее для коллег. Моё внимание задерживается на его руках. Как у большинства мужчин, ладони у него широкие, но пальцы, скользящие по приборной панели, длинные, почти изящные. Как и с его лицом, меня притягивает этот контраст.

Но больше всего в Майкле Дрейке чувствуется… устойчивость. Я понимаю это по тому, как он ведёт машину. Он похож на человека, который доверяет себе. Который никогда не теряется.

Когда мы выезжаем на трассу 109, он ловит мой взгляд. Уже во второй раз, и я даже не пытаюсь скрыть свой интерес.

Его улыбка появляется так легко, что я начинаю сомневаться, не привиделся ли мне тот миг серьёзности, когда я спрашивала про его имя.

— Что? — говорит он. — Я не такой, как ты ожидала?

— Совсем не такой. Вообще.

— Хм. И это хорошо? Или ты сейчас снова собираешься меня оскорбить?

— Я… — я лихорадочно ищу что-то нейтральное. — …Просто не была готова к отсутствию глазури2.

Он смеётся.

— Мне стоило появиться, обмазавшись взбитыми сливками?

— Я была бы впечатлена.

— Чёрт. Я подумывал об этом. Был вот настолько близко, — он показывает расстояние между большим и указательным пальцем. — Но решил, что не смогу защититься, если ты не позавтракала. А мы уже выяснили, что мужчине стоит быть осторожным. Особенно рядом с задротами. — Он понижает голос до сценического шёпота. — Говорят, они опасны.

Его поддразнивание что-то во мне распускает, и я хихикаю, представив, как лезу через коробку передач, чтобы слизать пирог с его плеча.

— Ты ведьневероятно в себе уверен, да?

Он поднимает бровь.

— А не должен?

Это должно звучать самоуверенно до невозможности, но не звучит. Он спрашивает так, будто искренне хочет знать, нахожу ли я в нём какой-то изъян.

А я не нахожу. Но пусть немного понервничает.

— Чего ты ожидала? — спрашивает он, когда тишина затягивается.

Сложно сказать. Наверное, что просто сяду в машину к вполне обычному человеку, пусть и с крепким телом и красивыми глазами.

Я не ожидала чувствовать себя так, словно подошла слишком близко к оборванной линии электропередачи. Или будто Майкл Дрейк заставляет весь воздух в машине искриться одним своим существованием. Я не ожидала, что он будет использовать слова вроде «альтруист» или запоминать обо мне такие детали, какие большинство людей даже не заметили бы.

— Наверное, кого-то менее… ошеломляющего?

— Ошеломляющего? — его глаза загораются. — Ты считаешь меня ошеломляющим?

Ну и чёрт с ним.

— Да. Думаю, это именно то слово, которое я ищу.

Он бросает на меня признательный взгляд.

— Кажется, меня так ещё никто не называл. Ошеломляющий. Мне это нравится почти так же, как твоё имя.

— Тогда пожалуйста.

Он улыбается краешком губ, словно подтверждая то, что уже подозревал.

— Знаешь, это забавно, потому что когда мы встретились вчера, я мог бы сказать то же самое о тебе.

Я прищуриваюсь. — Ты снова меня дразнишь?

— А когда я дразнил тебя в первый раз?

Я хмурю брови и бросаю на него взгляд, за что получаю заразительный смех.

— Ладно, ладно, — говорит он. — Но правда. Когда ты прошла мимо меня вчера, это было как… не знаю. Что-то, чего я никогда не чувствовал. Сначала появилось покалывание в голове, потом оно спустилось в грудь. Как будто я тебя узнал. Или долго боялся за твою безопасность, а потом увидел, как ты идёшь по улице — целая и невредимая. Это было чувство облегчения, настолько глубокое, будто сами кости вздыхают. Видеть тебя, это было что-тоошеломляющее, и не из-за внешности. Это было… тревожно сильное ощущение.

У меня отвисает челюсть. Он говорит всё это так, будто рассказывает о покупке в супермаркете. Без колебаний, без кокетства. Просто абсолютная, прозрачная искренность.

— И всё это произошло просто потому, что ты посмотрел на меня?

— Да. Ну, я ещё и слушал, что ты говорила, так что это тоже могло сыграть роль. Но что бы это ни было, я понял, что должен с тобой заговорить. Если бы ты не остановилась у ларька, я бы оставил тётю Бена ждать и помчался за тобой через всю ярмарку, весь в пироге.

У меня вырывается неловкий смешок. Я понятия не имею, что происходит, но теперь ясно одно: Сара ошибалась как минимум в одном. Этот парень точно не хотел сегодня ехать один.

И на «придурка» он тоже не очень-то похож.

— И что потом? — слышу я свой голос. — Что бы ты мне сказал?

— То же самое. Что хочу отвезти тебя в Сиэтл. Хотя в той версии мне пришлось бы многое объяснять.

Я качаю головой.

— Тыуверен, что всё это время не смотрел на Кейт?

— Кейт? Кто такая Кейт?

— Моя лучшая подруга. Подиумная модель, с которой ты устроил кошачью драку.

— А. — Тепло в его голосе гаснет. — Да, она красивая, не спорю. Но я смотрел не на неё. Я смотрел на тёмноволосую писательницу, которая готова переехать в Грецию просто так, ради прикола. На ту, которая точно знает, что значит «пособничать и подстрекать».

— Вау. — Я уставляюсь на него. — Ты и правда подслушивал.

— Бессовестно, — признаётся он.

Он проводит «Ауди» через крутой поворот с такой скоростью, что меня вжимает в кожаное сиденье, но выглядит настолько уверенным в себе, что и я в итоге чувствую уверенность. Когда машина выравнивается, Майкл снова смотрит на меня.

Прикосновение его взгляда прожигает дорожку в какую-то жадную, неизведанную часть меня. В животе вспыхивает жар.

Я резко отворачиваюсь. Это всего лишь физическая реакция, убеждаю себя. Неизбежная, когда сидишь в одной машине с таким человеком. Ну и что, если этот человек ещё и открыт так, как я никогда раньше не встречала, и ценит мой словарный запас...

Нет. Я возвращаю мысли в нужное русло. Патрик. Розали. У меня есть работа. Другая страна, куда нужно добраться. Жизнь, которую нужно прожить. Через три часа я оставлю этого неожиданно ошеломляющего мужчину позади, и после этого, скорее всего, больше никогда не увижу Майкла Дрейка.

И это нормально.

Абсолютно, совершенно нормально.

Я тереблю ремешок сумки, пока искры в крови не гаснут, а потом перехожу к нейтральным темам, к которым обычно прибегают незнакомцы.

По его весёлому выражению я подозреваю, что он понимает, что я делаю, но не возражает. Он отвечает на все вопросы, хотя его лаконичные ответы об архитектуре быстро подталкивают меня сменить тему. Когда я спрашиваю о хобби, он застает меня врасплох, пускаясь в поэзию о книгах и природе. Он ходит в походы. Он кемпингует. И онправда читает, по пятьдесят страниц в день, без пропусков, как форма умственной дисциплины.