— Ты выглядишь удивлённой, — говорит он, когда моё писательское сердце раздувается до таких размеров, что слова отказываются приходить на ум.

— Так и есть.

— Почему? Потому что я похож на придурка, который не знает, что такое альтруизм? — В его, возможно, бирюзовых глазах пляшет свет. Он снова дразнит меня. Или выуживает комплименты.

В любом случае, нужно быть мёртвой, чтобы не ответить.

— Я не это имела в виду, и ты это знаешь. Я просто… — я провожу рукой сверху вниз, обозначая всю его мужскую великолепность. — Ну, ты понял. Не заставляй меня говорить это вслух.

Он хлопает ресницами.

— Но было бы гораздо веселее, если бы ты сказала.

Боже. Он неисправим.

— Ладно, ты выглядишь как парень, который живёт в спортзале и каждую неделю разбивает очередное девичье сердце. А не как тот, кточитает. Всё. Доволен?

Он смеётся.

— Ну, ты не совсем промахнулась. Но, наверное, я делаю и то и другое не такчасто, как ты думаешь.

И снова, это должно звучать самодовольно, но снова не звучит. Наверное, потому что тут не о чем спорить: он привлекателен. Факт.

— Очевидно, — говорю я. — Но я всё равно не могу поверить, что ты читаешь настоящие книги. Каждый день. Сейчас так никто не делает.

— Знаю. — Его голос становится хриплым, почти печальным. — Умение сосредоточиться на чём-то дольше, чем на пролистывании Инстаграма это вымирающее искусство. Именно поэтому я и читаю. Чтобы оставаться способным к настоящему мышлению.

Мой внутренний ботаник начинает пускать слюни.

— Ты читал сегодня утром?

— Ага.

— Что за книгу?

— Она называетсяConsumed. Про эволюционную психологию и её влияние на потребительское поведение. Там говорится о том, что на подсознательном уровне наши гены управляют тем, как мы совершаем покупки, а значит...

— Ага, — говорю я. — Понимаю. Поведение, которое эволюция привила нам давным-давно, до сих пор влияет на наши решения, да? Люди могут делать вещи, которые кажутся иррациональными, покупать то, что не могут себе позволить, без видимой причины. Нов глубине всегда есть причина, просто она зарыта где-то в нашей ДНК. Нужно всего лишь вернуться на пару тысячелетий назад, чтобы понять, зачем она там появилась.

Он выглядит удивлённым.

— Ты изучала эволюционную психологию?

— Нет. — Я смеюсь. — У меня диплом по английской литературе.

Он внимательно вглядывается в моё лицо. — Тогда откуда ты поняла, о чём я?

— Я же ботаник, помнишь? Я читаю всё подряд. Похоже, как и ещё кое-кто.

Взгляд Майкла возвращается к дороге, но что-то в его позе говорит мне, что всё его внимание, свободное от вождения, по-прежнему принадлежит мне.

— Ну вот. Даже если забыть о том, как ты выглядишь, то, что ты сейчас сказала, убеждает меня: вчера я смотрел именно на ту девушку.

Мне становится жарко.

— Забыть о том, как я выгляжу? А как я выгляжу?

— Как девушка, которая может разбить мне сердце. Не наоборот.

Проходит секунда.

— Ты издеваешься надо мной?

Не то чтобы я была непривлекательной, мне, вообще-то, нравятся мои широко посаженные голубые глаза и аккуратный кукольный рот. Но я редко ошеломляю людей так, как это делает Кейт, и дружба с ней уж точно не принесла мне изобилия романтических вариантов. Парни почти всегда тянутся сначала к ней, а к её «остаткам» у меня никогда не было никакого интереса.

— Нет. — Майкл хрипло смеётся, почти себе под нос. — Ты из тех девушек, которые оставляют шрамы навсегда. Я это вижу.

То, как он это произносит, задевает меня. Он звучит… как ни странно, довольным этим.

Мой румянец разгорается в полную силу. Я отворачиваюсь, оттаскивая себя от края какого-то сладкого, манящего обрыва, в который не смею прыгнуть.

В любой другой день я бы нырнула туда с головой. Даже сейчас мне хочется так сильно, что больно этого не делать. Но я не могу. Не буду. Патрик. Работа. Греция. Свобода.

Мне нужно держать этого парня на расстоянии вытянутой руки.

Хотя это будет непросто, потому что, какой бы безобидной ни была тема, Майкл всегда уводит разговор куда-то глубже. У него словно нет режима «светской болтовни». Ему искренне интересен мир и то, как он устроен, и у него есть мысли, теории обо всём. И ему нужны мои. Пока мили тают за окнами, он спрашивает о моих самых сокровенных мечтах, о моём писательстве, о том, что бы я сделала, если бы сегодня был мой последний день на земле. А потом внимательно слушает, словно я могу сказать что-то гениальное, и его задача не пропустить этот момент.

— Один день? — повторяю я. Мне даже не нужно думать. — Это легко. Я бы уехала из страны.

— Правда? Почему?

— Потому что я никогда этого не делала.

Его брови взлетают вверх.

— Ты никогда не была в Мексике? Весенние каникулы на Багамах?

— Я даже в Канаде никогда не была. — Я хватаюсь за сиденье, пока он ведёт нас через очередной извилистый поворот. — И это безумие, потому что я мечтала о других странах с детства. Но самое близкое, к чему я могла подойти, это чтение. Потом я начала писать свои собственные истории. В школе я сочиняла такие тревелоги3 обо всех языках, которые якобы слышала, обо всех улицах, по которым будто бы бродила, о новых блюдах, которые «пробовала». Я была одержима тем, чтобы всё это записывать, и всегда задавалась вопросом, совпадёт ли когда-нибудь реальность с мечтой.

Его длинные пальцы отбивают ритм по рулю.

— Поэтому ты и переезжаешь в Грецию? Чтобы проверить?

— Да. Это и… — я замолкаю. Есть ещё одна причина. Скорее, фантазия. Та, о которой я даже Кейт не рассказывала. Но признание сделает меня слишком наивной в собственных глазах, поэтому я делаю вид, что меня больше интересует зелень за окном.

— Что?

— Ничего. Это… ничего.

— Звучит как ложь. — Глаза Майкла прищуриваются. — Дай угадаю. Ты хочешь стать тревел-писателем? Совместить две свои страсти и превратить их в способ зарабатывать?

На мгновение я теряю дар речи. Я просто смотрю на него, пока внутри меня что-то перестраивается.

— Я промахнулся?

— Нет. — Мой голос выходит хрупким, едва слышным. — Но… как ты это сделал?

— Что именно?

— Прочитал мои мысли.

Улыбка, которая почти не сходит с его губ, вспыхивает снова.

— Я их не читал. Я просто внимательно слушал, когда ты говорила. И сложил кусочки.

Я вдыхаю так резко, что нижняя губа подворачивается под зубы. Что бы сейчас ни происходило, я не знаю, как с этим справляться. Кейт и мои родители слушают меня, но стоит мне сказать что-то не то, захотеть не того — и начинаются скептические взгляды.

А у Майкла на лице такое явное принятие, что у меня в глазах щекочет что-то подозрительно похожее на слёзы.

Я прочищаю горло. Дважды. Это всё равно не убирает жжение.

К счастью, дорога снова требует его внимания.

— Единственный мой вопрос… если для тебя так важно уехать из страны, что ты бы потратила на это свой последний день, почему ты не сделала этого раньше? Ты сказала, что самым близким было чтение, значит, что-то тебя удерживало.

Я сглатываю. Мне почти жаль, что он такой проницательный. Мой взгляд падает на колени, пока перед внутренним взором проходят воспоминания — все те вечера, когда мама сидела на диване в гостиной, перебирая старые фотографии и выстраивая горы из салфеток, пропитанных слезами.

Я вспоминаю, как она ждала меня под светом крыльца, если я задерживалась хоть на минуту после комендантского часа. И второй курс колледжа, когда я впервые заговорила о семестре за границей, в Новой Зеландии.

— Ни за что, — сказала она тогда, крутя обручальное кольцо на пальце, как всегда делает, когда нервничает. — Ты разве не помнишь, что случилось с твоим братом? И с Марго? Как ты вообще можешь об этом думать?

Действительно, как.

Я поднимаю глаза. Наши взгляды с Майклом переплетаются.

О боже. Я сейчас всё ему расскажу. Про то, как мой брат Джаспер погиб в другой стране в день моего рождения, и как страх перед чужими местами с тех пор держит нашу семью мёртвой хваткой. Про то, как я прятала свои желания так глубоко, что боюсь однажды забыть их. Про то, что у меня было две лучшие подруги, пока Марго не уехала по обмену в старших классах и не вернулась — окончательно закрепив ужас моих родителей.