— Когда мы были детьми, — выдавливает он, — Грейсон… забирал всё себе. Всё внимание. Всё время родителей. Что было особенно обидно, потому что он постоянно попадал в неприятности, нарушал правила. А я делал всё как надо и меня игнорировали. Даже в школе его любили больше. Он всегда был популярным, хотя половину времени проводил на отработках.

Я сглатываю. Звук тонет в шуме дождя.

— Он всегда был в центре внимания, — голос Майкла грубеет. — Приглашал на свидания девушек, которые нравились мне. Забирал весь воздух в комнате. Брал мою долювсего. Но я всё равно его любил. Он был моим братом. Поэтому я прощал. Снова и снова.

— Это, должно быть, было тяжело, — шепчу я.

— Было. А после того последнего раза… — Майкл замолкает, оглядывается. Его тон становится жёстким, деловым. — Ну, посмотри, что у меня есть сейчас. Деньги. Успех. Стабильность. Ты. В итоге я выиграл.

Я хмурюсь. Это не соревнование, но он продолжает, не давая мне возразить.

— Сиэтл был просто днём, когда мне надоело. Я, наконец, сказал ему, что он больше не будет у меня ничего забирать, что я ставлю себя на первое место. Он этого не вынес. И… — Майкл снова отводит взгляд, будто ищет путь к отступлению. — В общем. Вот и всё.

— И это всё?

— Всё.

Я колеблюсь. Это туманное объяснение совершенно не объясняет, почему Майкл так резко изменился в тот день. Но это куда больше, чем я обычно получаю.

И всё же журнал тянет руку, как стокилограммовая гиря. Я смотрю на обложку — умоляющие глаза безмолвно просят меня о чём-то. Потом на мужа. Его лоб уже разгладился. Он снова заперся, выбросил ключ.

Я снова смотрю на журнал. Потом на Майкла.

Первобытная мешанина чувств внутри бурлит, и из неё вырывается наполовину сформированное подозрение. Оно настолько уродливо и жутко, что мне трудно даже признать его словами, и всё же…

— Ты бы сказал мне, правда? — Впервые я добиваюсь той же намеренной спокойности, которой он так мастерски пользуется. Хотя внутри я вовсе не спокойна. — Если бы между вами была какая-то… путаница? Если бы что-то перепуталось?

Он хмурится. — Ангел? Очём ты меня спрашиваешь?

Коренные зубы сжимаются. Что, чёрт возьми, яспрашиваю? Неужели я настолько отчаянно хочу разгадать тайну той недели на Гавайях, что придумываю теории заговора из воздуха?

Майкл смотрит на меня с беспокойством. Когда я молчу, он отходит от стола и подходит ближе, поднимая моё лицо за подбородок.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — Он прижимает ладонь к моему лбу. — Ты не заболеваешь? Вэтом всё дело?

— Я… — Я поднимаю взгляд и смотрю в те же глаза, в которые смотрела в день нашей свадьбы. Муж глядит на меня с ровным, невозмутимым спокойствием безветренного моря.

И вдруг весь внутренний хаос схлопывается в низкий, красный пульс стыда. Что со мной не так? Он никогда не лгал. Никогда не предавал меня, никогда не возвращался домой с запахом чужих духов или помадой на воротнике. Нет, он построил для меня этот дворец и построил бы ещё один, если бы я попросила. Он водил меня по ресторанам, обеспечивал всем. На Гавайях он исполнил мои мечты, и когда-нибудь сделает это снова.

Я запираю свои смутные обвинения в сейф, захлопываю крышку, вешаю замок и заталкиваю всё это глубоко-глубоко туда, где им место.

— Прости, — заикаюсь я. — Я… не знаю, что на меня нашло. Я не должна была так срываться.

— Всё в порядке. — Он целует меня в лоб и обнимает. — Ты увидела человека, который выглядел как я, но им не был. Это шокировало бы любого. Почему бы нам не отвлечься и не сходить поужинать? В «Валенти», например. У тебя будет повод надеть то красное платье, что я подарил тебе на прошлой неделе, и мы закажем лобстерный биск, который ты так любишь.

Я колеблюсь. — Ты же ненавидишь лобстерный биск.

— Да. Но я люблю тебя.

Последние искры моего внутреннего огня гаснут. Я прижимаюсь к его плечу, уже представляя нас за нашим обычным столиком с льняной скатертью в углу зала, с видом на море, окрашенное закатом в розовый.

— Выйдем около семи? — говорит Майкл. — У тебя будет время на пробежку.

— Хорошо. — Я прочищаю горло и высвобождаюсь, оставляя его заканчивать работу.

Внизу, на кухне, я решаюсь взглянуть на журнал, всё ещё зажатый в руке. Майкл прав — то, как выглядит его брат, не имеет к нам никакого отношения.

И всё же, пока я смотрю, внутри груди открывается боль, широкая, как океан. Эти глаза. И это выражение лица. Будто Грейсон вот-вот что-то скажет. Будто он из тех людей, которыехотят говорить.

Внутренний сейф грохочет и трясётся. Я заталкиваю его глубже.

Вот и разыгралось воображение, наделяю смыслом то, где его нет, соединяю точки таким уродливым образом, что мнестыдно даже думать об этом.

С брезгливым звуком я открываю мусорное ведро и засовываю журнал на самое дно, потом иду в прихожую и натягиваю кроссовки. Я вылетаю под дождь.

Всё будет хорошо. Через десять миль я уже забуду обо всём этом.

И как раз вовремя.

После моего возвращения в Сигроув проходит день. Потом ещё один. Ни один из них не способен приглушить хаос эмоций, бурлящих внутри меня. Или то, как сильно я скучаю по Грейсону, так, что иногда мне буквально не хватает воздуха.

Но на третий день, посреди чистки зубов, я поднимаю взгляд и встречаюсь с собственным отражением, и из моего горла вырывается тихий, изумлённый звук. Я едва узнаю женщину в зеркале. Это уже не сломленная вдова, а женщина с боевой искрой в голубых глазах.

Потрясённая, я тихо спускаюсь вниз, варю кофе и надеваю кроссовки для бега.

Сентябрь встречает прохладой и туманом, и я бегу по своему обычному маршруту. Но сегодня вместо того, чтобы пытаться убежать от воспоминаний, я позволяю им быть со мной. Я словно провожу пальцами по годам молчания Майкла, а затем по ярким, флуоресцентным моментам с Грейсоном. С Грейсоном, которого я однажды встретила на ярмарке; который отвёз меня в Канаду и научил открывать глаза. С Грейсоном, который когда-то убедил меня, что ничто не может превзойти силу настоящего момента.

Я позволяю себепомнить. И сквозь всё это продолжаю бежать.

Вернувшись домой, я, наконец, разбираю «Порше». В основном ради фонаря, который ставлю на свой стеклянный рабочий стол в гостиной.

Я зажигаю его. Несмотря на то, что сейчас день.

На самом деле я просто хочу увидеть, как он светится.

На следующее утро мне приходит письмо отTravelique.

Я сижу за столом, а сердце мечется в груди. Шивон Монро, как выясняется, старший редактор, хочет опубликовать мою статью в рамках совместного проекта с «известным фотографом». Имени она не называет, но ей и не нужно.

Я пытаюсь успокоить учащённый пульс. В ту ночь в отеле Грейсона… он, должно быть, сделал эти снимки прямо перед тем, как я появилась. Исключительно ради меня.

Думать о нём больно, но одновременно это оставляет после себя тёплый отголосок. Я не могу понять, что это значит. Если вообще что-то значит.

В конце концов, я сдаюсь и просто позволяю этому гулу в крови быть. Это предложение — победа. Шаг к жизни, выстроенной на моих собственных условиях.

Я распечатываю контрактTravelique, подписываю его и отправляю обратно. Платят они немного, но в письме Шивон намекает, что если статья хорошо зайдёт, ей будут интересны и другие материалы.

Я пишу Кейт и делюсь новостями.

Через пару минут лучшая подруга отвечает, что уже едет ко мне с «диетическими праздничными маргаритами». Сейчас ещё даже не полдень, и я понятия не имею, что такое диетические праздничные маргариты, но к тому моменту, как я открываю входную дверь, я уже уверена, что это именно то, что нужно.

На коврике у двери стоит удивительно собранная Кейт и размахивает бутылкой. Её карие глаза расширяются, когда она оглядывает меня с головы до ног. Потом снова вверх. Потом вниз.

— Какого чёрта? Что с тобой случилось? Я видела тебя всего полторы недели назад.