Что, если самая большая любовь в твоей жизни ещё впереди — и она совсем не та, о которой ты мечтала?

После смерти мужа Мина Дрейк пытается собрать себя по кусочкам. Она уверена, что знала мужчину, за которого выходила замуж. Пока одна случайная находка не заставляет её во всём усомниться.

А затем в город возвращается Грейсон. Скандально известный фотограф, привыкший жить на своих условиях. Слишком живой для её осторожного мира. Он — последнее, что Мине сейчас нужно… и первое, о чём она начинает думать. Между ними вспыхивает притяжение, которому невозможно дать правильное название.

Но чем ближе они становятся, тем больше тайн выходит на свет — и о прошлом, и о том, почему некоторые истории любви заканчиваются, чтобы начались другие.

When We Had Forever — это чувственный роман о запретных чувствах, смелости начать заново и о том, что «навсегда» иногда означает совсем не то, что мы ожидали.

Когда мой брак закончился, я была в ванной.

Только тогда я этого не поняла. Осознание пришло позже, и ещё много недель после этого я задавалась вопросом: в какой именно момент я перестала быть женой?

Прошли месяцы, но этот вопрос всё ещё гложет меня дождливыми ночами, когда я лежу без сна и смотрю, как мутные красные цифры на тумбочке отсчитывают время рядом с пустой половиной кровати. Или он врывается в голову без предупреждения — как в то утро, когда я рылась в кухонном шкафу и вдруг обнаружила в руках любимую кружку мужа.

Я сжимаю её так сильно, что начинают болеть ладони. В моём воображении длинные пальцы обхватывают знакомую надпись: «Разница между твоим мнением и кофе в том, что кофе я заказывал». Эти же пальцы когда-то скользили по моему плечу, когда я принимала душ, или касались шеи, пока я писала. Теперь они больше никогда ко мне не дотронутся.

В какой момент я перестала быть женой?

Пол будто уходит из-под ног. Желудок сжимается, когда я, спотыкаясь, иду из сияющей кухни в коридор и резко распахиваю дверь кладовки.

Мне следовало бы быть осторожной и бережно поставить кружку рядом с другими осиротевшими вещами, которые выедают во мне бесконечную пустоту. Но раз никто не видит моей несдержанности, я просто швыряю чашку на стопку архитектурных журналов и обессиленно прислоняюсь к стене. Однако реликвии в шкафу будто шепчут, и вопрос становится только громче.

Что, чёрт возьми, я делала в тот момент, когда закончился мой брак? Проводила бритвой по ногам? Смотрела, как комки пены для бритья уплывают, словно маленькие пенистые айсберги? Листала книгу, лежащую на тиковом сиденье рядом с ванной?

В какойименно миг я стала вдовой?

Мне кажется, я должна была знать. Должна была почувствовать укол в груди, или, может быть, судорожно вдохнуть, когда мой муж сделал последний вдох в этом мире.

Но я не почувствовала ничего. Лишь позже, во время того кошмарного телефонного звонка, который теперь вспоминается обрывками, автокатастрофа… ваш муж… погиб мгновенно, я поняла: мир изменился.

А потом, когда пришёл полицейский отчёт, ясложила детали воедино. Теперь я знаю, что стала вдовой в воскресенье днём, принимая ванну. Может быть, когда брила ноги. А может…

Есть ещё одна возможность того, чем я могла заниматься в 15:32 восемнадцатого февраля. Я могла думать онём. О своём девере. О мужчине, который сбил мою жизнь с курса, ни разу меня не встретив и даже не зная моего имени.

Не то чтобы я часто о нём думаю. Но в тот день — думала.

Теперь я сгибаюсь пополам в коридоре, упираясь руками в колени. Хрипловатая забота моего мужа будто эхом отражается от полированного кафеля, словно он стоит рядом со мной.

Тебе станет легче, если ты пойдёшь побегать, Мина.

Мой кофе всё ещё настаивается во френч-прессе на кухне, но я оставляю его и подчиняюсь призрачному совету. Забавно, как при жизни мужа эти слова застревали у меня между рёбрами и не отпускали. Я даже подозревала, что ему мои пробежки приносили больше облегчения, чем мне самой, потому что он всегда отправлял меня бежать в те неоновые моменты в начале ссоры, когда всё внутри меня начинало светиться белым огнём.

Но он был прав. Бегдействительно помогал. Теперь я могу это признать, теперь, когда он мёртв. Теперь, когда его правота больше не кажется мне утратой чего-то важного.

У входной двери я хватаю свои потрёпанные фиолетовые кроссовки и натягиваю их на босые ноги. Мне всё равно, что на мне только мятые пижамные шорты и огромная футболка, когда-то полученная за волонтёрство в приюте для животных. Любой уважающий себя бегун всё равно одевается ради второго километра1.

Снаружи лес расплывается в серебристой влажной дымке. Обычное мартовское утро на побережье штата Вашингтон: тёмно-зелёные шпили елей тянутся к небу, а солёный запах океана плывёт вместе с туманом. Я вдыхаю, надеясь, что эта призрачная прохлада сточит мои острые, изломанные края до безопасной гладкости морского стекла.

Если бы всё было так просто. Если бы я могла заполнить пустоту там, где столько всего вырвали с корнем.

И всё же мне не так уж не хватает его тихих уговоров пойти побегать. Нет, я тоскую по тем ранним, затаившим дыхание мгновениям, когда мы вместе любовались усыпанным звёздами небом. И по годам после, когда метроном его сердца убаюкивал меня по ночам. Я скучаю по тому, с какой надеждой он вглядывался в моё лицо каждый раз, возвращаясь домой с подарком «просто так», словно не до конца веря, чтоон сам — и есть подарок. Что для меня материальные вещи ничто по сравнению с тем, как ощущалась его рука в моей, или с тем, как мир оживал для нас в редкие путешествия.

Теперь всего этого нет. У меня это отняли в один-единственный миг, который я даже не заметила.

Я срываюсь на бег. Когда-то я бежала легко, свободно, но теперь позволяю всему телу принимать удар за ударом. Это единственный способ заглушить этот ужасный вопрос.

Что ты делала, когда умерла любовь всей твоей жизни? Думала о его отвратительном брате? О мужчине, которого ты ненавидишь?

Ещё не пробежав и мили, я чувствую, как на босых ногах вздуваются мозоли, но останавливаюсь лишь на секунду, чтобы собрать волосы длиной до подбородка в небрежный пучок, и продолжаю бежать. Пять бездумных миль пролетают. Шесть.

Когда дорога обрывается, я останавливаюсь в пустом тупике. Деревья смотрят сверху вниз, каждый смоляной сучок, как сердитый глаз, и я подкожу к самому краю асфальта. Может, мне стоит просто идти дальше. Найти способ убежать от этой всасывающей скорби.

Но позади меня дорога. Я ненавижу мысль о том, чтобы разворачиваться, о том, чтобы зайти так далеко и всё равно идти назад. Но иногда это единственный выбор.

Иногда прошлое это всё, что у нас есть.

В тот день, когда я познакомилась с Майклом, я попала пирогом ему в лицо.

Стоит тёплое воскресное утро июня, и центр Сигроува оживлён. Летом наш уютный прибрежный городок, конечно, принимает немало туристов, но обычно по выходным они неспешно прогуливаются мимо приглушённо-зелёных и красных витрин, направляясь к пляжу или обратно без всякой спешки.

Но сегодня Сигроув гудит. Приют для животных, в котором я волонтёр уже третье лето подряд, устроил благотворительный карнавал с торговцами, продающими сладко пахнущие жареные пончики, и палатками, где можно выиграть огромных плюшевых зверей, если сумеешь накинуть деревянное кольцо на горлышко бутылки. Смех смешивается с резкими криками чаек. Остроконечные полотняные шатры стоят плечом к плечу, и каждый увенчан озорным жёлтым флажком, трепещущим на ветру.

Вся эта суета притупляет моё чувство вины. Будто сам Сигроув устроил мне проводы. Будто в его глазах я не совершаю грандиозную ошибку, даже если всем остальным так кажется.

А под «всеми остальными» я имею в виду прежде всего свою лучшую подругу Кейт. Она идёт рядом со мной, заставляя оборачиваться прохожих в своём летящем цветочном сарафане, подчёркивающем потрясающую длину её ног. Шёлковые волосы струятся по спине, а с её огромными солнечными очками и загорелой кожей она выглядит как инкогнито-знаменитость, проводящая лето у моря и надеющаяся, что никто не узнает.