Когда я поворачиваюсь обратно, он уже наклонился ближе. Его улыбка действует примерно так же, как солнце, выходящее из-за туч.

У меня перехватывает дыхание. Я прощаю ему то, что он, по всей видимости, не собирается соблюдать границы моего личного пространства, потому что он пахнет невероятно. Как мшистый лес после проливного дождя, когда мир светится свежестью и тишиной, когда лес только-только просыпается после ярости бури. Он пахнет началом чего-то. Началом нового дня.

— Пожалуй, тогда я и есть Майкл, — говорит он мягко. — Выходить не нужно.

— О. Отлично. А то яуже начала предвкушать, на что способна эта машина. — Удивительно, но я звучу вполне непринуждённо. Внутри же не могу не удивляться тому, как его имя ему не подходит.

Майкл. Оно библейское. Ангельское.

Кроме золотых волос, в этом мужчине нет ровным счётом ничего ангельского. Более того, глядя на него, мне хочется совершить смертный грех при первой же возможности.

Нет, не хочется, убеждаю я себя. Патрик. Тётушка Розали. Мне нужна только поездка. И не всексуальномсмысле.

Но Майкл не способствует возвращению к здравому смыслу, он не отстраняется. Его взгляд пронзает меня, и каждая клетка моего тела откликается, словно миллион голов одновременно поворачиваются в одну сторону.

Я сглатываю.

— Ты всегда так смотришь на незнакомцев?

Его губы изгибаются.

— Как?

Будто заглядываешь им в душу, хочется сказать мне, но это прозвучит слишком глупо, поэтому я ограничиваюсь:

— Будто знаешь их так же хорошо, как самого себя.

— Конечно, нет, — говорит он. — Я не какой-нибудь придурок. Несмотря на то, что сказала твоя подруга.

— Ладно. Но ты смотришь так наменя, а это делает тебя…?

— Заинтригованным.

— Ясно. — Я смутно осознаю, что начинаю дышать чаще, но не могу это остановить. — И что во мне тебя так заинтриговало?

— Несколько вещей. — Его улыбка смягчается, становясь уязвимой и тёплой. — Во-первых, не так уж много девушек помчались бы через весь город просто ради того, чтобы поймать попутку. А ты помчалась, а значит, ты чем-то по-настоящему увлечена.

— Все чем-то увлечены.

— Нет, — он усмехается. — Боже, нет. И во-вторых, мне нравится твоё лицо.

Нервный смешок почти вырывается у меня, так нелепо слышатьтакое от парня вроде него.

— У тебя очень естественный вид, — продолжает он. — Мало макияжа. Как будто ты никого не пытаешься обмануть. Это признак уверенности.

— Вообще-то, это признак того, что я проспала на полтора часа.

Его глаза смеются.

— И ты честная. Большинство людей такими не бывают. По крайней мере, не настолько.

— Ну… — выдыхаю я. — Тут ты, пожалуй, прав.

Он опускает взгляд, его ресницы касаются щёк, затем отпускает мою руку и отстраняется. Включает передачу.

— Раз уж мы с этим разобрались, ты готова?

Я киваю, совершенно не в состоянии говорить. Что такое английский? Что вообще такое слова?

— Отлично. — Его нога нажимает на газ. — Это будет… интересно.

Я выдавливаю слабую улыбку и намертво приклеиваю взгляд к дороге. Когда мой мозг, наконец, начинает снова работать, я понимаю, насколько сильно ошиблась в оценке этой ситуации.

Майкл Дрейк, возможно, и готов довезти меня до Сиэтла, но мне стоит как следует подумать, захочу ли я выйти из его машины, когда мы туда доберёмся.

Прошло шесть месяцев, а я всё ещё натыкаюсь на напоминания о муже повсюду. Но сильнее всего я ощущаю его потерю там, где его нет. В рваных, зияющих пустотах, которые он оставил после себя.

Рядом с раковиной больше не стоит вторая зубная щётка. По утрам никто не обвивает меня рукой за талию, притягивая ближе. По вечерам лампа на его чертёжном столе больше не проливает свет во двор; когда я поднимаю взгляд от дивана, в стекле отражается лишь мой собственный призрачный силуэт. Вот она, печальная вдова с потухшими глазами, читающая книгу при синем мерцании телевизора, лишь бы хоть какая-то жизнь заполняла эти пустые комнаты.

Сейчас август. Прекрасный месяц, но солнце не спасает дни от того, чтобы сливаться в одну длинную, пустую панораму. На прошлой неделе мне исполнилось тридцать семь, а я даже не заметила. Проснулась, легла спать и ни разу не вспомнила о своём дне рождения.

Да и вряд ли я бы что-то сделала иначе, даже если бы вспомнила. Этот день всегда приносит с собой собственный набор проблем. Лучше избегать их вовсе.

Сегодня отсутствие Майкла ощущается особенно остро. Я беру кофе и иду в гостиную, глядя сквозь стекло. Солнечные лучи подмигивают сквозь хвойные ветви, словно насмехаясь над той пещерной тьмой, что собралась у меня под рёбрами. Я делаю глоток, но даже тепло кофеина не в силах поднять мне настроение.

И причина мне ясна. Когда-то, в первый год нашего брака, я жаловалась Майклу, насколько изматывающей стала его работа. Совместное основание собственной архитектурной фирмы означало, что у него почти не осталось времени для нас, и, справедливости ради, он предупреждал меня об этом заранее.

Но всё равно он извинился, оформив для меня подписку на клуб «Кофе со всего мира». Каждый месяц компания присылала нам пачку зёрен из новой страны. Так продолжалось год, пока я не встретиласвой сорт в виде кенийского кофе, после чего Майкл тут же переключил доставку на одну-единственную разновидность. Она до сих пор появляется у меня на пороге каждый месяц, как по часам.

Боже, как же мне не хватает того, как он заботился обо мне. Даже если бы я с радостью променяла каждую унцию этой заботы на большее количество времени с ним.

Звонок входящего вызова выдёргивает меня из мыслей. На столе загорается телефон с фотографией Кейт. Я тянусь и нажимаю «Отмена». Мысль о том, чтобы сейчас подбирать слова, утомляет меня до предела, и мой взгляд скользит к ноутбуку. Может, просто написать письмо…

Но нет. Если я выйду в интернет, то точно знаю, что увижу. Кого случайно встречу взглядом. И мне бы хотелось больше никогда не думать о брате Майкла.

Пронзительный, тоскливый вой разрезает тишину.

Я резко поворачиваюсь к окнам. Звук повторяется, снаружи. Нахмурившись, я ставлю кофе и выхожу через раздвижную дверь на крыльцо, потом спускаюсь во двор.

Под террасой что-то шевелится. Из тени доносится жалобный скулёж. Этот звук бьёт меня прямо в сердце, или в то, что от него осталось, и я осторожно вхожу в темноту, где тёмный силуэт сжимается ещё сильнее.

Я моргаю, пока глаза привыкают. Это собака. Старая помесь ирландского сеттера, с мутно-карими глазами и поседевшей мордой.

В груди поднимается тугая тоска. На мгновение я вижу совсем другую собаку — с медной шерстью и ужасным запахом из пасти. Ту, которую похоронила много лет назад.

Господи, как же я устала хоронить.

Я моргаю и реальность возвращается. Что со мной не так? Это бедное создание почти ничем не похоже на Пенни.

Я отталкиваю боль утраты и приседаю. Собака свернулась между мешком с мульчей и стопкой пустых цветочных горшков. Ошейника нет. Видимых ран тоже, но она дышит так, словно только что пробежала много миль по лесу. Из глубины её горла вырывается ещё один жалобный звук.

Я протягиваю руку. Годы назад кто-то подбросил к дверям приюта хаски, который выл точно так же. Дарлин бросила на него один взгляд и сразу поставила диагноз — разрыв кишечника, а потом сделала звонок, после которого собаку срочно прооперировали, вытащив из кишечника обломок куриной кости. И не имело значения, что единственный ветеринар в Сигроув в тот вечер был шафером на свадьбе у моря. Дарлин сотворила своё волшебство, как всегда.

Теперь в мышцах загорается огонь. Я не знаю, в таком ли положении эта собака, но если да — мне нужно доставить её к Дарлин. Немедленно.

Собака нюхает мои вытянутые пальцы, потом лижет их. Этого достаточно, чтобы я подхватила её на руки. Если её состояние так же критично, как тогда у хаски, каждая секунда на счету.

Через несколько мгновений я вылетаю с подъездной дорожки.