Я прижимаюсь лицом к его мокрой коже, целую татуировки, вдыхаю его древесный аромат. Когда наши взгляды снова встречаются, во мне разливается чувство завершённости, абсолютной принадлежности.

Дыхание сбивается. Боже, я была права, когда сказала Кейт, что больше никогда не влюблюсь. Потому что то, что я чувствую сейчас, жило во мне все эти годы. Оно может меняться, обостряться, принимать разные формы, но я никогда не перестану любить этого мужчину.

— Надеюсь, ты никогда не перестанешь смотреть на меня так, — говорю я.

Грейсон перекатывается на спину и тянет меня за собой, глядя вверх, пока я сажусь на него.

— Я и не собираюсь.

Мы остаёмся так — прижавшись телами, глядя друг другу в глаза. Он проводит пальцами по линии моей челюсти, словно убеждаясь, что я его. Что всё это реально.

— Не двигайся. — Он придвигается к краю кровати, не сбрасывая меня, вытаскивает телефон из брюк и направляет вверх. Щёлкает затвор.

Я улыбаюсь. — Что ты делаешь?

Он поворачивает экран ко мне.

— Запечатлеваю момент, — мягко говорит он. — И смотри. Это лучшая фотография, которую я когда-либо делал. Самая красивая, которую я когда-либо видел.

На фото я смотрю вниз, с мягким, переполненным любовью взглядом.

— Тебе тоже лучше не переставать так на меня смотреть, — говорит Грейсон.

Я кладу его телефон на тумбочку. — И не планирую.

Он притягивает меня к себе, грудь к груди.

— Знаешь, я бы попросил тебя это доказать, если бы мы сейчас не были в постели Майкла.

— Это не постель Майкла. Это моя. Всё в этом доме новое.

Он замирает. — То есть ты ещё не «освятила» её?

— Нет. И ни одну из других вещей в доме тоже. Думаю, я ждала тебя. Просто мне понадобилось время, чтобы это понять.

— Ну… — Его пальцы зарываются в мои мокрые волосы. — Я тоже ждал тебя. И, судя по всему, у нас впереди большая работа. Может, стоит начать прямо сейчас.

Я издаю глухой звук удовольствия, когда он целует меня.

Всё начинается медленно. И остаётся медленным. Это длится и длится, растягиваясь во что-то вечное, сильное и чистое. Наши руки скользят по мокрой коже, дразнят, присваивают, поклоняются. Мы целуемся и соединяемся, пока я не перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

Когда меня, наконец, накрывает волной, он прижимает меня к себе, не отрывая губ от моих, пока я выдыхаю удовольствие ему в рот.

Потом он укладывает мою голову себе на руку и проводит пальцем по линии моих рёбер.

— Ты набрала вес. Ты выглядишь красиво.

Я улыбаюсь, веки слишком тяжёлые, чтобы открыть глаза.

— Спасибо. Я бы хотела сказать, что сама себя починила, но, кажется, ты тоже меня исцелил. Не только наоборот, как говорил.

Его пальцы замирают. — Ты видела шоу?

— Да.

— И что ты подумала?

Я шевелюсь, побуждая его продолжить ласку.

— Оно помогло мне, наконец, понять, что я чувствую. И что мне стоит тебе написать. Так что… миссия выполнена?

— Ничего себе. Я был процентов на девяносто уверен, что ты со мной больше никогда не заговоришь.

— Это потому, что ты на сто процентов меня не знаешь.

Он усмехается. — Да ну? Чёрта с два.

Я приоткрываю тяжёлые веки. Мы долго смотрим друг на друга, и тишина переполнена тысячей слов, которые не нужно произносить вслух.

Наконец я говорю: — Я завтра улетаю в Грецию.

Он улыбается. По-настоящему.

— ДляTravelique?

— Да. Они хотят, чтобы я сделала расширенную серию о поиске себя в Средиземноморье. И Шивон сказала, что это полностью твоя заслуга. Я даже не знаю, как тебя за это отблагодарить.

— Ты отблагодарила меня минут пять назад, — говорит он. — Но можешь сделать это ещё раз через пять минут, если хочешь.

Я прижимаюсь ближе. — Хочу.

Он смеётся.

— Ладно. Только дай мне секунду прийти в себя.

— Не спеши. — Улыбаясь, я обвожу пальцем своё вытатуированное имя, снова и снова подчёркивая соединённые буквы. — Кстати, эта татуировка потрясающая. Я и не знала, что арабская вязь такая красивая.

— Я тоже так думаю. Особенно из-за того, что там написано. — Он сжимает мою руку и меняет направление движений. — Но арабский пишется справа налево, а не слева направо. Вот так.

Я качаю головой, прижимаясь к нему, поражённая.

— Когда-нибудь я тоже буду знать все эти мирские вещи, которые хранятся у тебя в голове.

Его сердце ровно бьётся у моего уха.

— Не когда-нибудь. Всё начинается завтра. Как долго ты будешь там?

— Три месяца.

Его пальцы сильнее впиваются мне в бок. — Это долго.

— Да. Я знаю.

— Но я не жалуюсь, — говорит он. — Я правда рад за тебя. Я даже отвезу тебя в аэропорт. Nat Geo отправляет меня в Малайзию завтра.

— Правда?

— Да. Вечером лечу в Куала-Лумпур.

Мы какое-то время молчим. Я лениво провожу пальцами по его прессу, обводя рельеф между мышцами. Он будет ждать меня — я знаю. И я буду ждать его. И всё же я почти спрашиваю, можно ли мне поехать с ним в Азию. Но мы ждали четырнадцать лет.

Что изменят ещё три месяца?

К утру мы «освятили» ещё четыре предмета мебели и впереди остаётся ещё пятнадцать. Спали мы при этом примерно два часа, и то исключительно по моей настойчивой просьбе. Видимо, возраст так и не лишил Грейсона способности функционировать практически без сна, но, полагаю, идеальных людей не бывает.

Мы завтракаем на кухне в одном белье, по очереди откусывая от омлета. Грейсон настаивает, чтобы зажечь фонарь и поставить его на стол, и я не спорю. Мне даже приходит в голову идея сделать татуировку с этим фонарём, но я решаю, что у него и так татуировок на двоих хватит.

После еды он перебирает мой чемодан, выбрасывая половину вещей, которые, как мне кажется, мне жизненно необходимы, и добавляет несколько базовых предметов, уверяя, что они сэкономят место, потому что их можно комбинировать слоями. Потом он спрашивает, где мои переходники для розеток.

Я смотрю на него пустым взглядом. — Эм… мои что?

— Переходники. Ты же не думаешь, что сможешь воткнуть американский ноутбук в европейскую розетку напрямую?

— Нет, — фыркаю я. — Конечно нет. Я ненастолько тупая.

Он ещё раз осматривает мой чемодан, потом поднимает на меня серьёзные глаза.

— Ты ведь именно так и думала, да?

Я не сдерживаюсь и смеюсь.

— Эй. Я же никогда раньше этого не делала, помнишь?

Уголки его губ ползут вверх.

— Именно поэтому я и проверяю твою работу.

К счастью, у него естьзапасные переходники. Он тащит мой чемодан к своему красному «Бэтмобилю» и перекладывает пару вилок из своей сумки в мою.

— Я всегда вожу с собой запасной комплект. На всякий случай.

— Спасибо, — говорю я. — Было бы обидно облажаться.

— Всегда пожалуйста.

Не успеваю я опомниться, как уже наступает полдень. Пора ехать. В машине он держит мою руку поверх рычага коробки передач и вылетает с подъездной дорожки на сумасшедшей скорости.

Я визжу, хотя втайне мне это нравится.

Я не оглядываюсь.

На полпути к Сиэтлу я, наконец, спрашиваю: — А что это вообще за машина? «Лотус»?

Грейсон фыркает.

— Что? Нет. Это Dodge Viper.

— А. Они правда так уж сильно отличаются?

В основном я говорю это просто ради выражения его лица, оно получается просто уморительным.

— Господи Иисусе, — говорит он. — Не знаю, могу ли я теперь на тебе жениться.

— И ладно. — Я улыбаюсь с вызовом. — Я уже была замужем. Ничего особенного.

Его глаза расширяются, будто он не может поверить, что я это сказала, и он на некоторое время замолкает. Потом:

— Ты ненавидишь Майкла? За то, что он сделал?

Я смотрю в окно. Наверное, это вопрос, на который я буду отвечать всю оставшуюся жизнь. — А ты?

— Да, — говорит он. — Скорее ради тебя, чем ради себя. Но да.

Я киваю.

— Ну, где бы он ни был, может, он сейчас с Лили. Может, она о нём заботится, и он получил то, чего хотел. Может, в итоге мы все получили своё, и это главное.