Ноя замечаю. И всё ещё думаю об этом, когда он останавливается на тротуаре, чтобы поболтать со своими поклонницами. Они хлопают ресницами. Одна роется в сумочке, достаёт экземпляр какого-то светского журнала, который мне чудом удавалось не видеть, и протягивает его вместе с маркером. Грейсон проводит рукой по своим бесстыдно красивым волосам — что, как я решаю, совершенно несправедливо по отношению к ним, бедняжкам, а потом расписывается на странице, где описан его очередной скандал.

Пока он это делает, поднимает взгляд, смотрит на меня через окно и подмигивает.

Живот сводит. Господи. Если он продолжит в том же духе, я точно сделаю что-нибудь безрассудное. Желание набирает силу внутри меня, дурманящее, сладкое и порочное.

Я опускаю взгляд на значок с фруктом на своём компьютере, пока ощущение не отступает. Когда я снова смотрю, Грейсон уже уносится прочь на чём-то красном. Как и Девина, я не узнаю машину. «Лотус», может быть?

Да какая разница. Дорогие игрушки любил Майкл, не я.

Снаружи девушки склоняют головы друг к другу для короткого совещания, а потом заходят в кофейню. Когда звяканье колокольчика над дверью стихает, они направляются прямо ко мне.

— Привет, — говорит одна. — Извини, что беспокоим, но… вы знакомы?

Я не могу удержаться от улыбки — такая прямота мне нравится.

— Да.

Её ореховые глаза округляются. — Вау. Как?

Я оглядываюсь. Для кофе уже поздновато, и сейчас здесь только я, эти девушки и пожилая женщина с книгой. У меня нет причин скрывать правду от трёх человек.

— Я была замужем за его братом-близнецом. Вот и всё.

— Ого, — говорит вторая. — Близнецом типа… абсолютно одинаковым?

— Ага.

Теперь они обе выглядят впечатлёнными.

— То есть ты замужем за парнем, который выглядит как Грейсон Дрейк?

В груди что-то болезненно перекручивается.

— Была. Он умер.

— Ох. О боже. Мне так жаль. Это, наверное, было ужасно тяжело.

Они замолкают, но не в той испуганной манере «что-же-я-сказала», в которую обычно уходят незнакомцы. Вместо этого их брови сходятся, словно им трудно поверить, что жизнь может быть такой жестокой.

Я решаю, что они мне нравятся.

— Всё в порядке. Ну, то есть ты права, это было тяжело. И до сих пор тяжело. Но жизнь продолжается, и… ты выживаешь, понимаешь?

Одна кивает, хотя я вижу, что всей глубины сказанного она не осознаёт. Надеюсь, ей никогда и не придётся.

— Мы просто хотели зайти и сказать, что ты ему нравишься. Это было очень очевидно, даже с улицы.

Я чуть отклоняюсь назад. — Думаешь?

— Определённо, — говорит вторая. — Ну, это логично. Ты очень красивая. И ещё мы ужасно завидуем.

Я смеюсь над её дружелюбным тоном, но когда веселье проходит, оставшаяся улыбка кажется какой-то потрёпанной по краям. Они так легко об этом говорят. Ты красивая — значит, ты ему нравишься.

Как же мне хочется, чтобы жизнь снова была такой простой.

— Спасибо, — говорю я. — Но, если честно, даже просто быть рядом с ним странно.

— Что? Почему?

— Потому что. Я была замужем за его идентичным близнецом. Которыйумер.

Они смотрят на меня так, будто у меня выросла ещё одна голова.

— И что? — говорит одна.

— Слушай, — добавляет вторая, — я не хочу показаться неуважительной, но тебе надо быть совсем безумной, чтобы не попробовать. Кому какое дело, какая ситуация?

Я моргаю.

— Эм… мне есть?

— Тогда ты точно всё слишком усложняешь.

Я удобнее устраиваюсь в кресле. Хм. Такой настрой… беззаботно-оптимистичный. И эгоцентрично-юный тоже, но, может, в этом нет ничего плохого.

И правда, ну и что с того, что Грейсон похож на Майкла? Насколько я вижу, сходство заканчивается внешностью. И я не обязана хранить мужу вечный целибат. Его больше нет, а я… есть. К тому же, если та папка, которую я нашла, хоть о чём-то говорит, он, возможно, и так не задержался бы надолго.

— Знаешь, возможно, ты права.

— Ну конечно. Просто… если решишь, что у тебя есть дела поважнее, отправь Грейсона к нам, ладно? Было очень приятно познакомиться.

— Взаимно.

Они уходят, оглянувшись с тротуара и помахав мне.

Я смотрю им вслед, пока они не исчезают, потом снова открываю ноутбук. Беззаботный оптимизм. Пожалуй, мне бы он не помешал.

Я открываю браузер и захожу на любимый Travelique.com. Я была там бесчисленное количество раз, каждый, чтобы полюбоваться тревел-журналистикой и фотоподборками далёких мест. Обычно Travelique не публикует материалы о внутренних направлениях вроде Вашингтона, но у них есть статьи с уклоном в природу, так что попытаться стоит.

Я нахожу адрес для приёма материалов, печатаю письмо и прикрепляю свою статью, если это вообще можно так назвать, о поиске утешения в лесу.

Я нажимаю «Отправить» прежде, чем успеваю себя отговорить.

Закончив с этим, я убираю всё в сумку, выхожу на тротуар и ныряю в машину Майкла.

В домике я швыряю вещи на кушетку, натягиваю кроссовки для бега и снова выхожу наружу. На крыльце закрываю глаза и подставляю лицо солнцу. Тепло прижимается к щекам, словно любящие ладони.

Я наслаждаюсь. Не помню, когда в последний раз просто стояла так и ловила момент.

Это чертовски приятно, и когда я бегу, ощущениядругие. Как будто это праздник, а не побег. Я лечу по гравийной дороге, пожирая километры.

С момента смерти Майкла я избегала наших самых счастливых воспоминаний, но сегодня я впускаю их. Пока мимо мелькают прогретые солнцем деревья, я думаю о том, как встреча с ним раскрасила мою жизнь, как сердце разрасталось, заполняя всё тело, когда мы плыли к той подземной пещере в Канаде. Я вспоминаю сияние той последней звёздной ночи на Гавайях — без секса и даже без поцелуев, просто наше совместное существование, целостное и полное. Я снова переживаю тот поток чуда, который накрыл меня в обсерватории много лет назад, когда я посмотрела в эти глаза цвета морской глубины и поняла, что никогда больше не захочу любить никого другого.

Эти мгновения ушли навсегда и никогда не повторятся. И всё же окружающий лес каким-то образом делает эту мысль более выносимой. И впервые я задумываюсь: возможно, вместо того чтобы быть несчастной из-за того, как много я потеряла, мне стоит считать себя счастливой уже потому, что у меня вообще было что терять.

Когда я, наконец, возвращаюсь в домик и встаю под горячий душ, струи словно смывают с меня куда больше, чем пот и грязь. Будто моя голова впервые за полгода выныривает из-под воды. Я ловлю это чувство. Я жадно вдыхаю воздух, по которому так тосковала, и задерживаю его в лёгких.

Потом я смотрю в зеркало. По-настоящему смотрю. Кейт и Грейсон правы — я слишком похудела, но мне всё равно нравится, как мои глаза ловят дневной свет и как волосы касаются линии челюсти.

Девушки из кофейни не врали. Я красивая.

Но я об этом забыла.

Я подчёркиваю это, нанося румяна, наслаивая тени и подводку вокруг глаз. Закончив, я улыбаюсь своему отражению, затем сушу волосы до глянцевого чёрного блеска. Надеваю винно-красную облегающую майку и тёмные обтягивающие брюки.

Отчасти это для Грейсона. Я не стану себе врать. Но ещё — для меня. Это всё то, о чём я писала в статье: декларация, заявление о моей независимости.

Я здесь.

Я выжила.

Я всё ещё имею значение.

Может, пора начать вести себя соответствующе.

Я дополняю образ длинными серьгами и выхожу в гостиную. Разжигая камин, я вспоминаю, что сказала Кейт, будто никогда больше не влюблюсь. Чтоне могу.

Это по-прежнему кажется правдой, и меня это устраивает. Но то, что я не могу снова влюбиться, не означает, что я ушла в монастырь.

Я подумываю позвонить лучшей подруге и сказать ей об этом, но в итоге решаю не делать этого. Она только вразумит меня, а я на самом деле этого не хочу.

Потому что впервые за долгое время сегодняшний день кажется мне идеальным днём для того, чтобы сделать что-нибудь, о чём я потом пожалею.

Грейсон появляется с подарками — коричневым бумажным пакетом, от которого пахнет фритюрницей, бутылкой скотча и, если быть точной, ещё одним каберне.