— Жир и алкоголь, — говорю я, распахивая дверь. — Прямо как будто ты пытаешься меня очаровать.

— Вау. Да. Именно этим я и занимаюсь. Хотя если бы я знал, что ты откроешь дверь, выглядя воттак, я бы принёс целую грёбаную корову. И весь чёртов винный магазин в придачу.

По позвоночнику пробегает трепет. Как у него это получается? Я говорю что-то невинное, а он без видимых усилий поднимает ставки.

Я изо всех сил стараюсь звучать невозмутимо.

— Вообще-то, карамельный попкорн был бы самым верным способом добиться результата. Но теперь ты знаешь.

Его взгляд скользит по мне. — Теперь знаю.

В его хрипловатом мурлыканье эти слова звучат совсем иначе, и меня пробирает дрожь. Отлично. Мы обменялись примерно десятью фразами, а я уже понимаю, что играю с огнём.

Какая-то неисправимо порочная часть меня решает, что нужно распахнуть дверь шире.

— Хочешь войти?

— Чёрт возьми, да, — отвечает он.

Ага. Точно влипла.

Внутри я веду Грейсона на кухню. Он ставит еду, а я достаю из шкафчика бумажные стаканы.

— Прости, у меня нет стеклянной посуды...

Когда я оборачиваюсь, он стоит совсем близко, прижимая меня к столешнице стеной мышц и искрящимся взглядом. Всё, что я собиралась сказать, испаряется.

— Ты выглядишь потрясающе, — говорит он.

Я делаю самый поверхностный вдох. — Спасибо. Ты тоже.

— Я хочу тебя потрогать.

Он говорит это и даже не думает отступать.

Я делаю вид, что моё сердце не переселилось под нёбо.

— Это всё из-за подводки? Вау. Теперь я понимаю, почему эта штука стоит сорок баксов за тюбик.

— Нет. Я хотел прикоснуться к тебе ещё в кофейне. Очень хотел, если честно. Но не был уверен, что ты этого хочешь. И у нас была публика. А сейчас нет.

Мой мозг пытается запустить привычные расчёты о последствиях, если я соглашусь. Но механизм глохнет, едва начав работать, потому что впервые мне не хочется думать. Я хочучувствовать.

Как в замедленной съёмке, я ставлю стаканы в сторону и кладу ладонь ему на грудь. Сквозь стиснутые зубы у него вырывается вдох.

Его сердце колотится под моей ладонью, как кулак в дверь, требующий впустить. Его руки поднимаются и удерживают меня у столешницы. Кожаный, тёплый запах куртки обрушивается на меня, с примесью… чего-то, что я не могу опознать. Но именно от этого у меня внутри всё плавится в сладкую волну жара.

— Скажи мне остановиться, — говорит он. — Скажи одно слово, и я оставлю тебя в покое.

Я смотрю ему в глаза, приподнимаю подбородок. И ничего не говорю.

Его океанские глаза темнеют. Когда он наклоняется, я жду поцелуя, но он проходит мимо и прижимается губами к моей шее.

Влажное тепло касается кожи. У меня вырывается тихий, сдающийся звук, когда его язык касается дрожащей точки под ухом. Я выгибаюсь. Он целует и посасывает, достаточно нежно, чтобы не оставить след, и достаточно уверенно, чтобы вся моя рациональность стекла на пол.

Я хватаю его за рубашку и сжимаю другой рукой его волосы. Он сопротивляется, будто и не замечая. Как бы отчаянно я ни пыталась притянуть его ближе, давление его рта остаётся ровным — пытка из прикусываний и мягкого, скользящего жара.

Это изысканно. Мучительно. Я закрываю глаза и почти прошу его поднять меня на столешницу и трахнуть прямо здесь. Прошло так много времени. Слишком, слишком много, и я уже чувствую, как у основания позвоночника собирается электричество — знак того, что я рассыплюсь на куски в считанные мгновения.

Но я хочу, чтобы эта прекрасная мука длилась. Потому что кто знает, когда я почувствую это снова? Когда ещё позволю себе такую слабость?

Может, никогда. Стоит мне поддаться, и Грейсон наверняка найдёт новое завоевание: гору или женщину. Меня это устраивает. Так мне не придётся самой его отпускать.

Он целует путь вниз по моей шее и проводит языком по обнажённой половине ключицы. Когда он отстраняется, я повисаю на столешнице, как тряпичная кукла.

— И это всё? — слабо спрашиваю я.

— Пока что. — Его язык скользит по нижней губе, будто собирая мой вкус. — Сначала я голоден. В смысле, еда. И я должен тебе реванш.

— Реванш?

— В «Монополию».

— «Монополию», — повторяю я, очевидно не в состоянии делать ничего, кроме как эхом возвращать его слова.

Медленная, тягучая улыбка завладевает его ртом. Он точно знает, что делает, гад.

— Ну же, не смотри так разочарованно. В этот раз можем играть на одежду, а не на секреты. Если хочешь.

— В смысле… стрип-«Монополия»?

— М-м-хм.

Я выпрямляюсь. Мои пальцы оставили его волосы в художественном беспорядке, а таинственная татуировка снова выглядывает.

Тихие огоньки любопытства вспыхивают под кожей, проясняя голову.

— Вообще-то… мне нравится эта идея. Очень.

С ухмылкой он тянется через моё плечо за бумажными тарелками.

— Я так и думал.

Как и раньше, мы сидим у камина, но теперь всё иначе. Вчера мы исследовали друг друга, нащупывали границы. Сегодня обмениваемся тлеющими взглядами, не имеющими ничего общего с жаром очага и имеющими всё общее с тем, что мы — двое взрослых, которые уже точно знают, чем закончится этот вечер.

Наши пальцы касаются, пока мы доедаем картошку фри. Чизбургеры тоже исчезают, и когда мы отодвигаем тарелки, Грейсон ложится на бок, делая глотки скотча, а я потягиваю вино.

Он не снял куртку. Капли пота блестят у линии волос.

Я представляю, как ловлю одну губами, как солёная искра распускается на языке.

— Тебе не жарко в этом?

— Я просто плавлюсь. Но у меня не так уж много одежды, и я полностью намерен сначала раздеть тебя.

Живот сжимается. Я прячу лицо в стакане с вином, пытаясь скрыть сбившееся дыхание.

Его улыбка становится ленивой, львиной. Он прекрасно всё видит.

— Ну что, ты готова к десерту, который я принёс?

Мой взгляд скользит вниз по его груди и дальше. Я уже знаю, какое огромное удовольствие меня ждёт. И когда я говорю «огромное», я имею в...

— Эй. — Он щёлкает пальцами и указывает на своё лицо. — Глаза сюда. Я вообще-то не кусок мяса. И я неэто имел в виду.

Жар смущения заливает щёки. Если бы он только знал.

— Да. Прости.

— Как я и говорил, я принёс тебе кое-что. Это где-то поместится?

Моё лицо загорается ещё сильнее.

— Тебе правда нужно найти другой способ это сформулировать.

Его глаза округляются, и я понимаю, что впервые выбилаего из колеи.

— У меня есть для тебя лакомство, — говорит он. — Такое, которое кладут в рот.

Я качаю головой, не находя слов.

— Господи Иисусе. Твой мозг вообщекогда-нибудь выбирается из сточной канавы? Я просто схожу за этим.

Он ставит стакан и исчезает за входной дверью. Через минуту возвращается с пластиковым пакетом из Morton's — той самой семейной лавки в Миллбруке. Он проходит мимо.

Я остаюсь сидеть, пока кровь в щеках не отхлынет. Когда Грейсон начинает греметь на кухне, я беру вино и подхожу к дверному проёму.

— Что ты вообще делаешь?

Он приседает перед открытым шкафчиком и тянется к задней стенке за единственной оставшейся кастрюлей.

— Пытаюсь готовить. Но твоя кухня совсем не помогает. Почему тут так пусто?

— Потому что мы продаём дом.

Он оглядывается через плечо, приподняв бровь.

— Правда?

— Ага. К этому времени на следующей неделе я уже буду в Сигроув, а этот дом станет чужим.

Он ставит добытую кастрюлю на плиту.

— А. Вот почему ты не дала мне больше времени?

— Нет.

Я допиваю вино и выбрасываю стакан. По венам носится нечто куда более крепкое, чем алкоголь.

— Я не дала тебе больше времени, потому что не захотела.

Я никогда не сказала бы такого Майклу, но сейчас это слетает с языка, как дыхание. Я даже не готовлюсь к последствиям. И мне не кажется, что я воображаю одобрение, мелькнувшее на лице Грейсона.

— Ты сегодня какая-то… другая, — говорит он.

— Ячувствую себя иначе.

Не знаю, из-за него или из-за этого места, но что-то во мне… распрямляется. Расцветает в женщину, которая настаивает на двусмысленностях там, где их нет, и с восторгом относится к стрип-«Монополии».