Я сама себя не узнаю.

Нет, не так. Узнаю. Просто девушка в моей коже сегодня — более юная и лёгкая версия меня самой. Может, именно такой я стала бы, если бы мой брат не умер. Или если бы я уехала в Грецию, а не вышла замуж.

— Мне нравится эта твоя сторона, — говорит Грейсон.

— Мне тоже.

Он задерживает взгляд на мне, потом начинает разбирать пакет. Включив конфорку, он растапливает масло с коричневым сахаром и...

Не может быть.

— Ты издеваешься, — говорю я. — Ты делаешь именно то, о чём я думаю?

Он с грохотом засыпает зёрна кукурузы, накрывает кастрюлю крышкой и встряхивает.

— Если ты думаешь, что я делаю тебе карамельный попкорн, то да. Именно это я и делаю.

Его небрежный тон лишает меня дара речи. Когда я, наконец, нахожу голос, говорю: — Я никогда не видела, чтобы кто-то делал это так.

— Ну, я тоже так никогда не делал. Но днём я посмотрел видео на YouTube, а это почти одно и то же. За качество не ручаюсь.

Он встряхивает кастрюлю с той же сосредоточенностью, с какой вчера убирал игру. Его мускулистые плечи перекатываются даже под курткой, и мне кажется невозможным, что человек с таким запасом силы, достаточным, чтобы взойти на самую высокую гору в мире, чёрт возьми, тратит её на такое.

Но он тратит. И это осознание поселяется под моей кожей.

Это не из тех грандиозных жестов, которые Майкл делал так легко, не букет тепличных роз в декабре, не сверкающий бриллиантовый браслет и не ужин при свечах в ресторане с пятью звёздами.

Нет. Этоличное.

Я делаю шаг в комнату.

— Почему ты ничего не сказал раньше, когда я сказала, что тебе стоило принестиименно это?

Он бросает мне озорную, самодовольную улыбку.

— Потому что хотел увидеть выражение твоего лица. И, как выяснилось, оно того стоило на все сто процентов.

Нежная колкость застревает в горле. Одна рука поднимается, чтобы поиграть с серьгой, словно если занять пальцы, эмоции улягутся.

Я понятия не имею, что делать с этим мужчиной.

Я думала, что знаю, но…

Секс, говорю я себе. Просто умопомрачительный секс с ним — день, может, два. Потом он улетит в Новую Зеландию, а ты вернёшься домой и продолжишь жить дальше.

— Что? — спрашивает он. — Почему ты так на меня смотришь?

— Ничего.

Я изображаю улыбку.

— Я просто с нетерпением жду свой десерт.

А потом, потому что не хочу, чтобы он понял, насколько сильно меня задел сам факт того, что он готовит для меня попкорн, я добавляю:

— Оба.

К тому моменту, как мы приканчиваем сладкий попкорн, мне вроде бы удаётся взять себя в руки. Наверное.

Золотой свет за окнами тускнеет до слабого отблеска. Грейсон подбрасывает в камин пару поленьев, освобождает коробку с «Монополией», а потом снова ставит фонарь на стол.

— Можем его зажечь?

— Конечно. Но зачем? Огня и так хватает.

Он смотрит на потрёпанную старую вещь, и по его лицу невозможно понять, о чём он думает.

— Он мне просто нравится. Есть в нём что-то, что напоминает мне о тебе.

— Обомне? Фонарь напоминает тебе о девушке, с которой ты только что познакомился?

— А почему нет? Ты только посмотри на него. Он многое видел. Побывал не в одной передряге. Но цвет у него не выцвел, просто кое-где поцарапался. И горит он всё так же ярко. Может, уже не новый, но по силе ничуть не уступает тому, каким был в день, когда его сделали.

Я фыркаю.

— По-моему, ты слишком меня идеализируешь.

Он берёт зажигалку с журнального столика и поднимает стекло фонаря, поджигая фитиль.

— А по-моему, ты, наоборот, недооцениваешь себя.

— Возможно. — Я раскладываю игру. — Но если так, то я не одна такая.

Он прищуривается.

— И что это значит?

— Я просто говорю… — Я замолкаю. Кчему я вообще клоню? — Ты горишь ярко. Ярче, чем кто-либо из всех, кого я встречала. Возможно.

Он долго смотрит на меня. Во взгляде глубина, в которую так и тянет нырнуть.

— Знаешь, годами я думал, что сам себя разрушил. Ия знал, что так и есть. Мне нечего было предложить кому бы то ни было. Но теперь… не знаю. Может, ты права. Может, во мне есть нечто большее, чем я позволял себе верить.

Мгновение растягивается, сгущается. И что-то в груди сжимается вместе с ним.

Секс, говорю я себе. Просто секс.

— Я… — я прочищаю горло, — пойду надену носки.

Он ухмыляется. Напряжение рассеивается.

— Носки? То есть ещё два предмета одежды? Я смотрю, ты уже решила жульничать.

— Нет, дело не в этом. Мне просто холодно.

— Чушь. Ты вся раскраснелась.

— Это вино, — говорю я. Это точно не оно. — К тому же ты всё ещё в куртке. Так что я жульничаю не больше, чем ты.

— Ладно, — говорит он. — Иди. Всё равно я выиграю.

Я показываю ему язык и иду в спальню. Когда возвращаюсь и подхожу к камину, Грейсон уже лежит на животе, подперев подбородок кулаком. Стоит теплу коснуться меня, как ступни мгновенно потеют.

— Готова? — спрашивает он.

Чёрт. Вот уж вопрос с двойным дном. Не будучи уверенной, что вырвется у меня изо рта, если я отвечу, я плюхаюсь на живот, хватаю кости и бросаю.

Мы играем. Его куртка исчезает первой, но дальше удача поворачивается ко мне задом. В качестве первого хода я снимаю серьгу и кладу её на столик.

— Не пойдёт, — говорит он. — Украшения не считаются.

Я приподнимаю бровь.

— Это ещё почему?

— Потому что я так сказал.

— Ага, щас. Ты не можешь выдумывать правила после начала игры.

Он щурится, но когда я хлопаю ресницами с видом самой невинности, сдаётся.

— Ладно. Носерьги считаются за один предмет, в единственном числе. И ещё ты должна ответить на вопрос.

Я раздумываю. Жёсткие условия, но у меня припасён козырь. Тот, что даст мне куда больше, чем украшения.

— Хорошо. Что ты хочешь знать? — Я кладу вторую серьгу поверх первой.

— Что ты сегодня писала? В кофейне?

Я замираю. Должна была догадаться. Но рассказать мне не трудно. Я даже упоминаю, что отправила статью в Travelique.

Пока я объясняю, его глаза поблёскивают, сумерки за окном тают, и их место занимает огненный свет камина.

— В идеальном мире ты бы писала для них?

— Определённо. Мне всегда нравился их контент. Не знаю, бывал ли ты на их сайте, но...

— Был. Я однажды делал для них проект.

— Правда?

— Да. Они с тех пор уговаривают меня взяться за ещё один, но я по уши заваленNat Geo и всё никак не доберусь. С ними, правда, классно работать. Очень гибкие. Если хочешь, могу написать Шивон и сказать, что ты моя знакомая. Одинаковая фамилия её, конечно, насторожит, но если я попрошу, она, скорее всего, пойдёт тебе навстречу.

Пальцы невольно касаются основания горла. На миг я задумываюсь, не стоит ли настоять на том, чтобы пробиваться самой, но мне уже не двадцать два, и я достаточно пожила, чтобы понять: писательство — жестокий бизнес. Такому ноунейму, как я, нужна любая помощь.

— Ты бы сделал это? Ради меня?

— Я бы… — Он прикусывает губу. Меняет курс. — Да. Конечно. Я позвоню ей завтра.

— Спасибо, — говорю я. — Правда, спасибо-спасибо. Это…

Его губы изгибаются в улыбке.

— Это… что? Писательница потеряла дар речи?

— Это… невероятно щедро с твоей стороны, — отчётливо произношу я. — Поразительный и беспрецедентный акт великодушия. Я даже не знаю, как смогу тебя отблагодарить.

— Отблагодаришь меня минут через десять.

Я ёрзаю, но никакие движения не гасят внезапную дрожь, которую вызывает его уверенность. Он снова это делает.

— Может, через пять, — добавляет он.

Тонкий, нетерпеливый звук вырывается у меня из горла, и наши взгляды сцепляются. В его — обнажённое, жгучее желание, прокладывающее дымящуюся дорожку у меня внутри.

И вот уже не остаётся места притворству. Ни отсрочкам. Вся комната нагревается, плавится в текучий вихрь мягкого света и сине-зелёных глаз, от которых я размягчаюсь по краям.

Грейсон облизывает губы и бросает кости. И попадает на «Марвин Гарденс». Которая принадлежит мне.