Ради всего, что позволяет показать смерти огромный средний палец.

— Хм. Не похоже. — Дарлин тянется между зубами собаки и вытаскивает зазубренную палку. Один её конец испачкан кровью, но как только палка оказывается снаружи, собака переворачивается на живот, высунув язык, словно флаг.

Я с шумом выдыхаю.

Чёрт. Почему я сама до этого не додумалась?

Дарлин поднимается на ноги, боже, мне и правда стоит начать заниматься аэробикой, и идёт на кухню, которая на самом деле является продолжением гостиной, отделённой лишь столешницей и несколькими потертыми деревянными табуретами. Она возвращается с коробкой жевательных лакомств и даёт собаке сразу три, совершенно не заботясь о последовавшем фонтане слюней.

— С ней всё будет хорошо. — Она внимательно смотрит на меня. — А ты как? Я не видела тебя уже несколько месяцев. Нам не хватает тебя в приюте.

Я вытираю ладони о свои затасканные пижамные штаны и избегаю её пристального взгляда.

— Да, простите. Просто… не было сил.

Её губы сжимаются в тонкую линию.

— Это понятно. Но… стобой всё в порядке? Я видела твою маму в прошлом месяце, и она сказала, что ей едва удаётся до тебя дозвониться. Она даже не была уверена, ешь ли ты ту еду, которую она тебе оставляет.

Я вздрагиваю. Мамины старания не пропали даром: я припрятала каждую запеканку, появившуюся на моём пороге, и теперь уже заполняю морозильник в гараже. А вот с телефонными звонками она, пожалуй, преувеличивает. Мы с мамой разговаривали десятки раз после смерти Майкла, когда мне казалось, будто сердце провалилось через дыру в животе. Я отчаянно хотела, чтобы кто-то, знающий горе, остановил это кровотечение. Я часами висела на телефоне, надеясь, что мама поделится тайнами, известными лишь тем, кто пережил немыслимое и всё-таки продолжил жить.

Но оказалось, что никакого секрета нет, есть лишь товарищи по несчастью, объединённые утратой. И со временем я просто… устала. Устала биться о неизменное. Устала плакать так, что слова едва вырывались наружу. Так что да, возможно, пару раз я не открыла дверь, когда звонили, и, может быть, дала нескольким звонкам уйти на автоответчик. Но потом наступил август, и наше общение естественным образом поредело — как это всегда бывает в месяц моего дня рождения.

Дарлин вздыхает.

— Ну, в следующий раз, когда я её увижу, скажу, что ты заходила, немного её успокою. А раз уж ты здесь, почему бы не выпить пива?

Она помогает мне подняться с пола и усаживает на один из табуретов у стойки. Я бросаю взгляд на настенные часы.

— Сейчас десять утра. Ты правда предлагаешь мне алкоголь в такое время?

— В следующем месяце мне будет девяносто. Я могу делать всё, что захочу.

Это вырывает у меня смешок. Дарлин замечает, как дрожат мои руки, и я прячу их на коленях.

Она роется в холодильнике, пока собака с аппетитом жует, затем открывает бутылку и ставит её передо мной.

— Должна признаться, я надеялась, что тебе уже станет легче.

Я делаю вялый глоток. Холодное пиво тяжело оседает в желудке.

— А кому-нибудь вообще становится легче после смерти мужа?

Вопрос честный, и Дарлин взвешивает ответ.

— Лично я не знаю. Просто… в тот год, когда умерла Марго Фонтено, и твои родители увезли тебя на лето… ты вернулась другой. Я понимаю, что с той бедной девочкой случилось не то же самое, но я надеялась, что ты снова найдёшь какой-то похожий путь к исцелению.

Я кручу бутылку на месте. Это правда, та поездка помогла. Неимоверно. Первые месяцы после смерти Марго я провела, свернувшись в постели с задернутыми шторами, почти не двигаясь. В конце концов, мама настояла на отпуске и собрала машину, чтобы мы поехали в наш летний домик неподалёку от Скайкомиша.

И её интуиция оказалась верной. Магия леса рассеяла тёмный туман утраты. Тёплый, лимонный солнечный свет на коже, густой запах деревьев… Природа словно зашила меня заново, вернула связь с миром. Мать-природа приняла меня в объятия и снова вдохнула в меня жизнь.

Я, впрочем, не говорю этого Дарлин. В этом опыте есть что-то глубоко личное, возможно, потому что единственный раз, когда я попыталась объяснить это Майклу, я звучала нелепо. После смерти нашей собаки Пенни я заговорила о том, чтобы снова поехать в домик в Скайкомише. Я хотела проверить, сможет ли целительная сила леса утешить меня так же, как в подростковом возрасте.

Он нахмурился и сказал, что у нас и так отличный лес прямо за домом.

Нельзя просто сбежать в лес и притвориться, что реальной жизни не существует, Мина. То есть можно, конечно, но реальность всё равно будет ждать, когда ты вернёшься. Рано или поздно тебе придётся научиться справляться с ней здесь.

Я ковыряю этикетку на бутылке. Он, конечно, был прав. Именно поэтому я добросовестно оплакивала его здесь, в Сигроуве, в том самом доме, где мы любили друг друга. Я изо всех сил старалась почтить его память так, как он бы хотел.

— Это хорошая идея, — тихо говорю я, не находя ничего лучшего. — Я подумаю об этом.

Дарлин кивает, но по сжатым губам я понимаю, что ложь от неё не ускользнула.

— Думаю, большего я и не вправе просить. А теперь давай решим, что делать с твоей подружкой.

Я поворачиваюсь на табурете, благодарная за смену темы. Собака смотрит на нас с надеждой. Думаю, при возможности она бы съела всю коробку лакомств.

— На ней нет ошейника, но завтра в приюте я могу проверить, есть ли у неё чип, — говорит Дарлин, обходя стойку. — Если чипа не окажется, ты бы согласилась взять её на передержку, пока мы ищем ей новый дом?

Я замираю.

— Я?

— А почему бы и нет?

Мы с собакой встречаемся взглядами, и в животе разливается тепло. Может, именноэтого мне и не хватает. Не бегства в лес, а компании. Идея не хуже любой другой.

— Почему бы и нет?

— Отлично. Я дам тебе знать, что выясню.

Мы болтаем о пустяках, пока я допиваю пиво. Перед уходом я опускаюсь на ковёр, чтобы прижаться к собаке.

— Я рада, что с тобой всё хорошо, — шепчу я в её шерсть. Она ужасно пахнет, но грудь наполняется теплом от мысли, что я буду делить с ней свою пустую кровать.

Не то чтобы какое-либо животное могло заменить мужа. Ни одна собака не сотрёт воспоминания о том, как волосы Майкла блестели в утреннем свете, или о длинном, медленном вдохе, который всегда предшествовал его пробуждению. Ни один питомец не заменит тех тихих, драгоценных мгновений, когда мы молча лежали, переплетя ноги, прежде чем дневные заботы неизбежно разводили нас в разные стороны.

Но даже собачья компания лучше, чем удушающая тьма, которая теперь каждую ночь накрывает меня, её тишина не нежная, а издевательская. Мне до смерти надоело лежать одной в постели, снова и снова прокручивая в голове последний миг, когда я была женой Майкла.

Я прочищаю горло, напоследок глажу собаку и иду к двери.

Глаза Дарлин сияют, когда она обнимает меня.

— Прости за то, что было раньше. Надеюсь, ты не в обиде на старуху за то, что она переживает за подругу.

Я обнимаю её в ответ.

— Тут нечего прощать. И я правда ценю вашу заботу. Просто… жаль, что я пока не совсем в себе.

Она кивает и отпускает меня.

— Если тебе что-нибудь понадобится, просто скажи.

— Спасибо, — тихо отвечаю я.

Дело в том, что я быпопросила, если бы только знала о чём. Но сейчас я не понимаю, что мне нужно.

И всё же, выходя на коврик у двери, я оглядываюсь назад — мой взгляд цепляется за собаку и держится на ней до тех пор, пока дверь Дарлин не закрывается.

Мой двоюродный брат Патрик открывает дверь в банном халате.

По крайней мере, ядумаю, что это мой двоюродный брат, но выглядит он совсем не так, как я ожидала. Жидкие каштановые волосы ниже ушей, а между зубами торчит зубочистка. Маленькие тёмные глаза, как семечки арбуза, скользят по мне так, что мне хочется надеть пальто. Хотя сейчас июнь.

А ещё больше хочется, чтобы я ошиблась дверью.