— Как вы знаете, ваша статья попала точно в цель, — говорит она, словно приняв решение. — Признаюсь, мы рисковали, и, возможно, я бы не согласилась, если бы ваш… коллега не предложил сотрудничество. Но то, что вы написали, задело все нужные струны. Мы получили шквал откликов, и, судя по реакции читателей, им нужен иной подход к тревел-журналистике. Не просто куда ехать и что смотреть, азачем. Зачем мы странствуем? Что ищем? Может, дело больше в том, что мы ищем внутри себя?

Моя натянутая улыбка становится настоящей. Она понимает. Она прочитала и поняла.

— Думаю, — продолжает она, — вы именно тот человек, который способен исследовать эти вопросы.

У меня перехватывает дыхание. Она что, предлагает…?

— Я бы с радостью попробовала. У меня ещё много таких историй.

— Я рада, — её глаза искрятся. — Потому что мы хотим предложить вам постоянную позицию. Но в этот раз дальше и глубже. Начнём с Греции, если вы не против. Уже в следующем месяце.

Мир замирает. За её спиной чайки кружат между небоскрёбами, но мне кажется, они летят в замедленной съёмке.

— Греция?

Она внимательно следит за моей реакцией.

— Да. И, если честно, это не случайный выбор. Грейсон сказал, что именно это заставит вас согласиться.

У меня перехватывает горло. Время словно течёт вспять. Тёплые бирюзовые волны перекраивают песок под ногами, и где-то вдали замыкается круг. Я почти снова чувствую себя двадцатидвухлетней, глядящей миру в лицо. Только теперь…

— Я сяду в самолёт хоть завтра, если вы захотите, — говорю я. — И спасибо. Это… если честно, это то, о чём я мечтала с детства.

Уголки глаз Шивон морщатся.

— Грейсон сказал, что вы так ответите. Он также сказал, что фотосотрудничество должно быть разовым, потому что вы не захотите работать с ним дальше. Простите моё любопытство, но, учитывая это и общую фамилию, я должна спросить. Вы с ним...

— Нет, — выпаливаю я, потом задумываюсь. — И да. Что бы вы ни собирались спросить, ответ — и «нет», и «да».

Она постукивает ногтями по столу.

— Понимаю. И, как ни странно, у меня ощущение, чтодействительно понимаю.

Я ерзаю в кресле, осмелев.

— А если проститемоё любопытство… вы спрашиваете потому, что для вас это имеет личное значение?

Она смеётся — легко, музыкально.

— У меня просто слабость к нему. Мне всегда нравились люди с такой откровенностью. Честно говоря, я несколько разпыталась свести его с кем-нибудь, но теперь понимаю, почему это никогда не работало.

С улыбкой она переводит разговор дальше, спрашивая, есть ли у меня вопросы о работе.

Они есть. Десятки. Когда я выхожу из её кабинета, мы смеёмся, как старые подруги, а вернувшись к машине, я могу лишь глупо улыбаться.

Есть, конечно, и минус. Рассказать родителям. Точнее маме.

Но поскольку август и годовщина смерти моего брата благополучно остались позади, уступив место октябрю, у меня хватает смелости пригласить её в гости, вместо того чтобы позволять ей снова оставлять запеканку на пороге. К тому же она ещё не видела мой дом, а мне хочется показать ей перемены.

Она приезжает в дождливое воскресенье днём, когда я заканчиваю готовить поздний обед. Я встречаю её в прихожей, пока она стряхивает зонт.

— Привет, солнышко.

— Привет, мам. Давай, я возьму пальто.

Она хмурится, пока я убираю его в шкаф. — Ты выглядишь… иначе. С тобой всё в порядке?

— Конечно. Ты же знаешь, я всегда… — Я останавливаюсь. Возвращаюсь назад. — Вообще-то, знаешь, что? Сейчас всё довольно сложно. Правда в том, что многое произошло. То, о чём ты не знаешь. И я всё ещё пытаюсь понять, что это значит для меня.

Она прислоняет зонт к стене. Вода капает на плитку, но мне всё равно. Майклу было бы не всё равно.

— Ты хочешь об этом поговорить? — спрашивает она.

Я тепло улыбаюсь. — Вообще-то… да. Хочу.

Я рассказываю ей всё. Вся тоска и жажда, которые я закупоривала с детства, наконец, вырываются наружу, как река, прорвавшая плотину.

Я начинаю с детских мечтаний о других странах — о том, как они наполняли меня мощной смесью желания и страха, потому что я всегда боялась, что погоня за своими надеждами причинит боль ей. Признаюсь, как была раздавлена, когда она и папа в колледже зарубили мою идею учёбы по обмену, и как самые сокровенные, тайные уголки моего сердца всегда пульсировали мечтой стать тревел-журналисткой. Я рассказываю о своей неудавшейся попытке переехать в Грецию в двадцать два года и о том, почему я осталась — скорее из страха, чем по любой другой причине. И вот мы приходим к настоящему моменту, когда мой бывший деверь помог организовать предложение работы мечты, которое выпадает лишь раз в жизни.

— Такое чувство, будто вся моя жизнь замкнула круг, мама. И если в этот раз я не поеду, я никогда себе этого не прощу.

Она сидит молча, слёзы катятся по её лицу. Плакать она начала где-то на моменте, когда я рассказала, что осталась с Майклом вместо того, чтобы уехать в Афины, и с тех пор не останавливалась.

— Ох, милая, — говорит она дрожащим голосом. Она снова и снова крутит обручальное кольцо на пальце.

Я не совсем знаю, что делать, поэтому накрываю её руку своей через гладкий стол из сучковатой сосны. Мы уже доели салаты с рынка и отодвинули тарелки, а она промокает щёки одной из льняных салфеток, переживших мою «чистку».

— Ты, наверное, ненавидишь меня, — говорит она. — Все эти годы я тебя сдерживала.

— Нет, нет, мама. — Я сжимаю её пальцы. — Я не это пытаюсь сказать. Я говорю о том, что сдерживала себясама. Это я не села в тот самолёт. Это я никогда не сказала тебе, чего на самом деле хочу. Я согласилась на жизнь, которая была для меня слишком тесной, и убеждала себя, что всё нормально. Ты здесь ни при чём. Я просто подпитывала свои страхи твоими. И всё.

Она всхлипывает. Её голубые глаза покраснели, чёрные волосы растрёпаны. Она так похожа на меня, только переполненная виной и… под этим всем, облегчением?

Как будто нам давно нужно было это сделать.

— Я думаю, тебе стоит принять эту работу, — говорит она.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты… правда? Потому что я так переживала, что ты будешь волноваться, пока меня не будет.

— Я буду волноваться до изнеможения. — Она старается улыбнуться, хотя макияж безнадёжно размазан. — Но ты взрослая. Достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения. Это уже давно не моя работа. Моя работа — просто помогать тебе быть счастливой. В конце концов, именно этого хочет каждая мать для своего ребёнка. Прости, если я не дала тебе этого понять, когда ты росла.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя знакомое жжение в горле. Я не могу расплакаться, иначе она начнёт снова, и мы никогда не остановимся.

— Вау. Я совсем не этого ожидала.

Её улыбка становится печальной. — Нет?

— Нет.

— Жаль только, что ты не доверилась мне раньше и не рассказала всё это. Но я понимаю, почему ты этого не сделала.

Какое-то время мы молчим. И странным образом эта тишина ощущается как дар. Мама прочищает горло.

— Ты говорила с этим своим Грейсоном? Поблагодарила его за предложение?

Я пытаюсь скрыть реакцию, но её взгляд следит за тем, как мои руки резко опускаются на колени.

— Нет. Я правда не хочу.

— Почему?

— Там… гораздо больше всего, мама. С ним. Ты бы мне даже не поверила.

— Думаю, поверила бы, — говорит она.

И, как выясняется, она права, хотя некоторые моменты я объясняю ей по два-три раза. Все интимные детали я опускаю, но в остальном признаюсь во всём — начиная с того, как случайно влюбилась сразу в двух братьев, и заканчивая тем, как они поменялись местами на Гавайях. Я рассказываю о газлайтинге Майкла и письмах Грейсона, о том, как правда вскрылась в домике, и о том, насколько всё это оказалось для меня запутанным и раздавливающим.

Когда я заканчиваю, она собирает посуду и идёт к раковине, где моет каждую тарелку вручную и ставит её на сушилку.

Я остаюсь сидеть за столом. — Ты ничего не скажешь?