Мне просто повезло, что она не погналась за мной. Невероятно повезло.

Когда стянутость в лёгких отпускает, я поднимаю голову. Тени сгущаются между деревьями, и я потираю руки. Чёрт. Я понятия не имею, где нахожусь, а темнеет и холодает с каждой минутой. Значит, нужно сосредоточиться. Понять, как вернуться к домику.

Сделав успокаивающий вдох, я скидываю рюкзак, застёгиваю дополнительную куртку и осушаю бутылку воды до дна. Я всё ещё помню метод Майкла с тех давних лет и прикидываю: в лес я вошла, двигаясь на север, потом побежала в сторону заходящего солнца, значит, мой дом теперь должен быть…

Я выбираю юго-восточное направление, затем смещаюсь на пятнадцать градусов к западу, как он учил. Если я буду целиться прямо к домику и промахнусь на восток, попаду в дикую глушь. А если намеренно возьму левее, рано или поздно выйду к дороге. Лучше так, чем рисковать и забрести в километры пустого леса.

Я иду, специально шумя, чтобы отпугнуть медведей. Как я могла забыть, что они всегда выходят на сумерках?

К счастью, мне не встречается ничего крупнее белки, и после того, что кажется часами, деревья редеют.

Сдавленный вздох вырывается из меня, когда подошвы ботинок ступают на гравийную дорогу. Первые звёзды прокалывают небо. Темнота сочится из леса, как разлитое масло. Я чиркаю зажигалкой и зажигаю фонарь, создавая вокруг себя пузырёк света, который несу в наступающую ночь.

Когда я наконец добираюсь до домика, накатывает усталость. Я ставлю фонарь на стол из сучковатой сосны, развожу огонь и падаю на плетёный ковёр. Обняв колени, смотрю в пламя и думаю, что было бы, если бы та медведица решила принять меня за добычу. Нашёл бы кто-нибудь потом остатки? Или родители всю жизнь гадали бы, что со мной стало?

Время ускользает. Я всё ещё смотрю в оранжевое сияние, когда звонит телефон.

Я стряхиваю оцепенение. Днём в городе я написала маме, что добралась благополучно, но ей всё равно захочется услышать это самой. После всего, что случилось, я даже не могу её за это винить.

Я несу звенящий телефон к своему убежищу между фонарём и камином — шнур достаточно длинный, усаживаюсь по-турецки и беру трубку.

— Привет. Не волнуйся, я в порядке.

В трубке пауза.

— Ладно. Мне радоваться? Или беспокоиться, что ты посчитала нужным ответить именно так?

Воздух вихрем вырывается из моих лёгких. Это Майкл.

Нет. Нет. Не Майкл. Грейсон.

— Эм… — говорю я, даже не пытаясь звучать менее настороженно. — Привет. Извини. Я думала, это мама.

— Ну, это лучше, чем тот, за кого ты приняла меня в прошлый раз. Но можешь передать маме мои соболезнования. Наверное, ей не нравится звучать как сорокалетний мужчина.

Я моргаю. Не могу поверить, что он это сказал. И вообще всё это.

— Тебе не сорок. Тебе тридцать девять.

— Верно. — В трубке раздаётся низкий, бархатный смешок. Он сегодня звучит иначе. Спокойнее. Менее напряжённо. — Я бы хотел принять то, что ты это знаешь, за комплимент, но…

— Ага. — Это неего день рождения я помню наизусть. — Зачем ты мне звонишь?

— Потому что сказал, что позвоню?

— Да, но это было… шесть часов назад.

— И?

Я жду, но, похоже, это действительно серьёзный вопрос.

— Ты разве не знаешь, что нужно ждать три дня, прежде чем снова звонить девушке? Или как там это правило звучит?

Как только слова вылетают, мне хочется затолкать их обратно. Это не ухаживание. И вообще ничего похожего.

— Нет, не знаю, — с сомнением говорит Грейсон. — И откуда ты это вообще взяла?

— Я думала, это всем известно.

— Нет. И это не имеет никакого смысла. В чём он вообще?

— Это вроде как должно… — я замолкаю, нахмурившись. Вчём смысл? Кто вообще решил, что мужчины должны притворяться равнодушными, чтобы никто не узнал, что они на самом деле чувствуют? И чем это заканчивается? Тем, что мужья тайком собирают папки с вырезками из журналов? Подписывают бумаги о разводе, не сказав женам? — Я… Ты меня запутал.

— Я хотел тебе позвонить, — говорит он. — Вот и позвонил. Не вижу ничего менее запутанного, чем это.

Ну. Возразить нечего.

— К тому же, — продолжает он, — я надеялся, что на этот раз ты уже немного выпила и будешь в нужном настроении.

Я замираю.

— В нужном настроении? Для чего?

— Чтобы рассказать мне о своей тайной вылазке в лес. О той, которую я никогда не пойму.

Внутри у меня всё замирает. Воспоминания о Марго всплывают, как серебристые пузырьки из тёмной воды.

— Мина?

— Да. Я здесь. — Я сжимаю трубку так, что немеют костяшки. Кажется, комната затаила дыхание: тени в свете огня и лимонный запах воска кружатся вместе. Даже пламя фонаря будто замирает в ожидании.

И тут до меня доходит, насколько я здесь одна. Этот тёплый островок — всего лишь укол света посреди тёмного океана деревьев. Осознание одиночества накрывает, и я понимаю, что на самом делехочу ему рассказать. Хочу поделиться этой частью себя с кем-то. Даже хочу узнать, что он ответит. Из тех ли он мужчин, которые смотрят на звёзды и видят в них красоту, или он давно оставил это чувство где-то позади.

Но всё же я не спешу открываться незнакомцу, не прощупав почву.

— Знаешь, я как-то пыталась объяснить это Майклу, и он решил, что я сумасшедшая. Ты, наверное, тоже так подумаешь.

— Нет. Что бы ты ни сказала, это не изменит моего мнения о тебе.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. Потому что яуже думаю, что ты чокнутая. Ты вышла замуж за моего брата. Неоспоримое доказательство, что ты абсолютно безумна.

Против воли я смеюсь.

— Ладно. Может быть. Может быть, я расскажу. Но только если выпью и только если ты сначала расскажешь что-нибудь о себе.

Он резко вдыхает.

— Вау. Не думал, что это сработает.

Я цыкаю языком, как бы гордилась Кейт.

— Не забегай вперёд. Это должно быть что-то стоящее. Не какая-нибудь ерунда вроде того, что ты ешь только верхушки маффинов или тайно питаешь слабость к женщинам, играющим в боулинг.

Он смеётся.

— Нет. Моя страсть к боулингу и привычка расчленять выпечку и так всем известны. У меня есть похуже. Намного хуже.

Мои брови ползут вверх.

— Правда?

— Ага. У меня целое подземелье тайн, о которых никто не знает. Но если мы меняемся секретами, может, ты скажешь, о чём твой. Хотя бы в общих чертах, чтобы я понял, есть ли у меня что-то похожее.

Я тереблю телефонный шнур.

— Ладно. Но это даже не совсем секрет. Скорее… Ты когда-нибудь чувствовал, что природа может тебя исцелить? Помочь пережить что-то травматичное?

Он молчит так долго, что я напрягаюсь.

— Вот обэтом всё и было? — наконец говорит он.

— Может быть.

— Хм. Знаешь что? Да, я много раз такое чувствовал.

У меня перехватывает дыхание.

— Правда?

— Да. И один из таких случаев даже спас мне жизнь, если можешь в это поверить.

Я выпрямляюсь. — Серьёзно?

— Серьёзно. И я всё тебе расскажу. Но тебе, наверное, стоит взять тот самый напиток.

— Хорошо. Но мне понадобится минутка. Или две.

Он не колеблется.

— Иди. Мне всё равно некуда спешить.

— Разве. Я думала у тебя хватает дел?

— К чёрту.

Странная энергия подхватывает меня, когда я кладу трубку на ковёр. На кухне я достаю бумажные стаканчики, купленные в магазине, и наливаю из бутылки каберне — с завинчивающейся крышкой, потому что я решила, что штопор будет упакован. В спальне я стягиваю перепачканную одежду и надеваю бордовый кашемировый свитер с открытыми плечами и чёрные леггинсы, всё время думая, будет ли Грейсон на линии, когда я вернусь. Но я не тороплюсь. Какая-то бунтарская часть меня хочет узнать, как долго он подождёт. В какой момент решит, что его время слишком ценно, чтобы я его тратила.

Майкл бы сказал перезвонить ему.

Но Грейсон — не Майкл, потому что, когда я устраиваю уютное гнездо из подушек на кушетке у камина и забираюсь туда с вином и телефоном, он всё ещё там.

— Привет, — говорю я.