Как бы то ни было, мне больно от мысли, что если раньше Кейт произносила имя Таннера со звёздочками в глазах, то теперь говорит о нём так же, как о своей собаке.

— Но я приехала не ныть, — деловито говорит она. — Я просто устала. Чертовски устала. Такое чувство, что как бы быстро я ни бежала, я всё равно никуда не прихожу. Но жаловаться на этотебе — полная чушь. Иметь мёртвого мужа, наверное, в тысячу раз тяжелее, чем иметь живого, но бестолкового.

Я снова киваю. Обычно люди ходят вокруг этой темы на цыпочках, словно боятся, что я вдруг забыла, чем закончился мой брак, и если они напомнят, моя скорбь взорвётся у них под ногами.

Мина Дрейк — мина замедленного действия. Осторожно.

Но Кейт без проблем произносит имя Майкла вслух. Она говорит о нём так, будто он всё ещё так же реален, как раньше.

— Я за тебя волнуюсь, — говорит она.

Я верчу кружку в руках. Ладно, похоже, сегодня разговор пойдёт в другую сторону.

— А когда ты не волнуешься?

— Никогда. Но сейчас особенно. Ты слишком худая. Ты вообще что-нибудь ешь?

Я демонстративно сыплю в кофе щедрые порции сливок и сахара.

— Кофе считается?

— Нет. Определённо нет. И ты больше не отвечаешь на мои звонки. Ты вообще с кем-нибудь разговариваешь? Хоть когда-нибудь? Потому что я и письма писала тоже. Без ответа.

Я опускаю голову.

— Да. Я… не заглядывала туда… эм… несколько месяцев. Жить намного проще, если держаться подальше от интернета.

— Правда? — ровно говорит она. — И почему же?

Я смотрю в чашку. Кейт прекрасно знает, почему я избегаю новостей и кликбейтных заголовков — по той же причине, по которой я хожу в маленький семейный магазинчик Сигроув, несмотря на то, что там не продают мой любимый попкорн в карамели. Там хотя бы нет таблоидов, которыми забит большой супермаркет. Я не заверну за угол и не столкнусь с лицом, которое предпочла бы забыть.

— Да ладно. Ты знаешь.

Взгляд Кейт становится острее.

— Настолькотяжело видеть брата Майкла? Потому что на этом этапе я начинаю думать, что это просто отговорка. Ты даже ни разу с ним не встречалась.

Горький смешок душит меня. Мне не нужно встречаться с Грейсоном Дрейком, чтобы его вид выбивал меня из колеи.

— Может, и не встречалась, но ты не представляешь, каково это — видеть злую, татуированную версию своего мёртвого мужа через раз, выходя из дома.

Её губы кривятся.

— Ладно, может, и не представляю. Но я точно знаю, что сидение взаперти тебе не помогает.

— Со мной всё нормально. Правда. Я просто жду, когда мир утратит интерес к моему бывшему деверю.

— Тогда тебе придётся застрять здесь надолго. Особенно после его последнего фиаско.

Я морщусь. — Ох. И что он натворил на этот раз?

— Ушёл в очередной загул. — Она машет рукой. — Врезал кому-то в ночном клубе или что-то вроде того. Честно, я даже не читала в этот раз. Просто увидела, что он снова на обложкеAmerica Weekly иCelebrity Style, как всегда злой.

— Прекрасно. — Я отпиваю кофе и тут же выплёвываю его обратно в кружку. Доказывая свою точку зрения, я сделала его приторно сладким. — Может, на этот раз мне, наконец, повезёт, и он сделает что-нибудь, от чего уже не оправится.

Взгляд Кейт становится жёстким.

— Ты так не думаешь.

Я бурчу. Конечно, не думаю. Но я ненавижу брата Майкла уже четырнадцать лет с тех пор, как он и мой муж столкнулись в Сиэтле и всё изменилось.

Достаточно плохо было и то, что три года назад Грейсон взлетел к славе. Великолепный плохиш-фотографNational Geographic запечатлел себя всего через несколько минут после того, как его откопали из-под почти смертельной лавины на Эвересте, и снимок взорвал мир.

В считанные недели какой-то канал о природе тут же подписал его ведущим нового шоу о дикой природе — оно продержалось всего сезон, но это не помешало Майклу и мне отбиваться от бесконечных вопросов. Теперь, когда моего мужа нет, вопросы исчезли, зато порочная жизнь Грейсона Дрейка по-прежнему напоминает нескончаемую автокатастрофу, от которой публика не в силах оторваться. Наблюдать, как он спивается от одного скандала к другому, перескакивая от одной красивой женщины к следующей, лишило меня всякой возможности обрести покой.

— Послушай. — Кейт ставит кружку и складывает руки на груди. — Я лишь о том, что нельзя быть несчастной вечно. Прошло полгода. Тебе не кажется, что пора вернуться в мир живых? Хотя бы немного?

Я вожу указательным пальцем по краю чашки. Я с яростью, разрывающей нутро, скучаю по своейпрежней жизни, но если отбросить отговорки, у меня есть ощущение, что, позволив себе радоваться в мире без Майкла, я как будто соглашаюсь с тем, что однажды мой муж просто перестал существовать, и это нормально.

Это ни хрена не нормально. Ни в каком виде.

К тому же выяснилось, что двадцатипятилетний Майкл ошибался — «вчера» существует. И иногда это вчера разрастается, становится таким прожорливым, что пожирает не только «сейчас», но и «завтра».

— Я просто… скучаю по нему. — Я кручу кружку, морщась, когда молочный кофе плещется через край. Так трудно всё время держать этот дурацкий гранит блестящим, как Майкл любил. — Настолько, что тону в этом.

Выражение лица Кейт смягчается.

— Я понимаю. Но можно я буду с тобой честной? Прямо совсем честной?

Я усмехаюсь без веселья.

— Это вообще вопрос? Потому что та Кейтлин Арчер, которую я знаю, никогда бы не спрашивала. — Теперь она, конечно, Кейтлин О'Райли, но какая разница. Для меня она всегда останется с девичьей фамилией.

— Тогда ладно. Вот как есть: я думаю, ты застряла в жалости к себе. И, если честно, я бы, наверное, тоже. Но ты зацикливаешься на хорошем в своём браке и забываешь о плохом, и это мешает тебе двигаться дальше. Майкл не был идеальным, помнишь? Ты ведь не была счастлива в последние годы. Ты говорила о разводе.

Живот противно скручивает. Я отодвигаю кружку, внезапно желая, чтобы Кейт ушла. Я не хочу вспоминать ночь, когда вернулась с дождливой десятимильной пробежки и распечатала с какого-то сайта бумаги на развод. Или то, что та папка из манильского картона до сих пор лежит под кроватью, и что мне так и не хватило смелости выбросить её, потому что само её извлечение сделает мои супружеские промахи слишком реальными.

Я не хочу помнить, что хотя бы на секунду допускала мысль уйти от человека, которого так отчаянно любила.

— Я бы никогда не довела это до конца. Да, последние годы у нас были тяжёлыми, но только потому, что Майкл никуда неездил. Если бы мне удалось вытащить его с работы, уговорить снова взять отпуск, мы могли бы вернуться к прежнему. Мы бы...

— Мина. — Карие глаза Кейт совпадают с её голосом — мягкие, тёплые. — Ты же понимаешь, что твой брак был не про то, какими вы с Майклом были в первый месяц вместе? И не про ту неделю на Гавайях, которая, прежде чем ты что-то скажешь, да, я прекрасно знаю, была самой волшебной неделей твоей жизни, ты рассказывала мне об этом десять тысяч раз. Я о том, что любой может выложиться на полную, быть невероятным и сексуальным, избегая реальной жизни. Но ваш брак насамом деле был про будни. Про всё то время, что ты провела здесь, в этом доме, с мужчиной, который заставлял тебя убегать, вместо того чтобы разговаривать. Про то, что Майкл уговорил тебя вернуться в город, из которого ты когда-то сбежала, а потом закопался в работе по самые глаза.

Я вздрагиваю. Кейт только что вскрыла мой одиннадцатилетний брак с холодной, клинической точностью, неудивительно, ведь холодная клиническая точность почти её профессия. Но она упускает главное.

— Ты не понимаешь, — говорю я. — Знаю, это звучит банально, но Майкл был моей родственной душой. Да, стало тяжело, но я никогда не переставала любить того мужчину, в которого влюбилась сначала. И это чувство никуда не делось. Я понимаю, что его нет. Я думаю о той ужасной коробке, которую мне вручили в морге, о том, какая она былатяжёлая. О том, как, дойдя до машины, я не смогла сообразить, как пристегнуть её на переднем сиденье, а потом меня накрыло: праху Майкла не нужен ремень безопасности, потому что он больше не человек. Но моё сердце этого не понимает. Оно всё равно пытается любить его так, будто он существует. Часть меня отсутствует, а я тем временем просто… истекаю кровью день за днём, не зная, как это остановить.