— Я не знаю, — честно говорю я. Повторять, что я всегда винила Грейсона в отстранённости Майкла, что огромный кусок своей жизни посвятила попыткам исправить причинённый им ущерб, не поможет.

Потому что у меня есть смутное подозрение, что он прав. Он никогда не был за это ответственен. Это былМайкл.

— Я многого не знаю, — говорит Грейсон. — Но я точно знаю, что нельзя усмирять себя ради других. Если тебе хочется кричать — кричи. А если хочется сделать что-то ещё… делай и это тоже. — Когда его взгляд опускается к моему рту, я понимаю, что мы свернули на совсем другую тему.

Жар заливает щёки.

— Может, ты и прав, — торопливо говорю я. — Но тогда это значит и то, что тебе не нужно лазить по горам только для того, чтобы чувствовать, будто ты хоть как-то управляешь своей жизнью.

К счастью, он не ловит меня на смене темы.

— Верно. Но ты ведь понимаешь, что давать мудрые советы куда легче, чем следовать им самому?

Я фыркаю. Острая напряжённость в воздухе смягчается.

— К тому же, — добавляет он, — альпинизм держит меня в форме. И мне бы не хотелось каждый день ненавидеть отражение в зеркале.

— Это звучит невозможным.

— Да? Почему?

Ладно, возможно, это направление не лучше, но я не могу остановиться.

— Да ладно. Посмотри на себя — весь в мышцах. Ты выглядишь как грех. Ты мог бы целый год пролежать на диване и всё равно сводить женщин с ума.

Клянусь, его грудь даже приподнимается, хотя он лежит.

— Ты считаешь, что я выгляжу как грех?

— Считаю.

— И это хорошо?

Я задумываюсь.

— Я на девяносто девять процентов уверена, что это ровно противоположное хорошему.

Он расплывается в улыбке, и то, что могло бы стать ужасно неловким моментом, превращается в обмен дурацкими ухмылками.

— Для протокола, — говорит он, — я тоже считаю тебя потрясающе красивой. На случай, если ты не заметила.

— Ну, спасибо. Хотя не такой, как раньше.

— Такой же, как раньше. Если судить по той фотографии. — Его взгляд теплеет. Я не знаю, почему сначала сравнила его со льдом. Тёплые тропические волны щекочут пальцы ног, приглашая зайти. — Может, ты сейчас чуть слишком худая, но это поправимо. Завтра я принесу тебе чизбургер. Два чизбургера, если ты позволишь мне выиграть.

Моя неловкость растворяется. Мы смеёмся, а потом я бросаю кости и попадаю на Парк-Плейс, ставя свою собачку рядом с одним из его отелей.

— Чёрт, — я подсчитываю активы, но даже если заложу всё, мне не хватает.

— Игра, сет, матч, — говорит он. — А теперь у меня есть последний вопрос. Тот, который я приберёг.

Я сгребаю все деньги и передвигаю их через поле. Он принимает их, его пальцы скользят по моим.

Я резко отдёргиваю руку. — Эм… да. Спрашивай.

— Я хочу знать твой самый любимый момент. Вообще. За всю жизнь.

Мои глаза распахиваются. Вот это вопрос.

Воспоминания наперебой лезут в голову — в основном с Майклом: момент, когда я подошла к его машине и впервые увидела его лицо; тот раз, когда я открыла глаза в подземной пещере в Канаде; первый раз, когда он был во мне; ночь, когда мы лежали в полуночных волнах на Гавайях и просто разговаривали, и каждое слово было ниточкой, сшивавшей нас вместе.

Но ни одно из них не дотягивает.

Я прочищаю горло.

— Однажды, когда мы с Майклом только познакомились, мы поехали к обсерватории на вершине горы. Не так далеко отсюда, кстати. Когда мы вышли, он посмотрел на небо и сказал что-то о том, какие мы маленькие, но как наша малость делает нас вечными. Я помню, как держала его за руку, и меня накрыло это неописуемое чувство.

Грейсон внимательно изучает моё лицо. — Какое?

— Как… — я прикусываю губу, — как те картинкиMagic Eye, которые я любила в детстве. Весь мир вдруг сфокусировался, и жизнь обрела смысл так, как никогда раньше. Ячувствовала, что мы, стоящие там, это дар только для нас, навсегда, до конца времён, который больше никогда не повторится ни для кого. В тот момент я поняла, что жизнь не о завтрашнем дне и не о вчерашнем — потому что их всё равно не существует. Она только о том, что мы делаем с нашим «здесь и сейчас».

Он судорожно втягивает воздух.

Я тоже.

— Боже, я так давно этого не чувствовала. А тогда было опьяняюще, и просветляюще, и… и…

Мой голос увядает под тяжёлым хмурым взглядом Грейсона.

— Чёрт, — говорит он. — Я не хотел заставить тебя плакать.

Я опускаю глаза. Несколько слёз блестят на бледно-зелёном игровом поле. Я сажусь и яростно вытираю щёки, отчаянно желая ещё вина.

— Прости. Просто… правда в том, что тогда мне казалось, будто вся моя жизнь решилась в тот момент. А потом всё сложилось совсем не так, как я ожидала. Совсем, мать его, не так.

— Я знаю это чувство, — мягко говорит он.

Я киваю. Я не сомневаюсь, что знает. Я весь вечер намеренно избегала вопросов о Лили, но на мгновение кажется, будто её призрак здесь, с нами, безмолвный корабль, проходящий в глубинах его взгляда.

— Объятие помогло бы? — спрашивает он.

Я подтягиваю колени к груди.

— Нет. Всё нормально. Я в порядке.

— Ладно. Просто скажи, что тебе нужно.

— Думаю, немного сна. Уже почти четыре.

Он кивает и начинает убирать игру.

Я смотрю на него, поражённая тем, насколько уверенно он выглядит, просто складывая настольную игру. Мне интересно, так же быстро и уверенно двигаются его руки, когда он делает снимок, и было ли у него такое же решительное выражение лица, когда он фотографировал то торнадо.

— Но, может быть, — осторожно говорю я, — ты мог бы уложить меня?

Когда его пальцы замирают на стопке жёлтых сотен, я спешу уточнить:

— Не сексом. Просто было бы приятно, если бы ты минутку полежал со мной. Может, рассказал историю про одно из мест, где ты был.

— Конечно. — Он прочищает горло, хотя это мало сглаживает хрипотцу. — Я могу.

— Спасибо. И, знаешь… похоже, ты всё-таки оказался джентльменом.

Проходит несколько долгих секунд.

— Это точно не то слово, которым я бы себя описал.

В спальне я закрываю дверь, чтобы переодеться в пижаму, потом впускаю Грейсона и забираюсь под одеяло. Он выключает свет, погружая нас в освобождающую темноту. Когда он ложится на кровать, матрас прогибается, но ощущается это скорее как снятый груз, чем как добавленный.

Я думаю придвинуться к стене, но после той партии в «Монополию» чувствую себя ближе к нему, чем к кому-либо за очень долгое время.

К чёрту, решаю я. Жизнь коротка.

Прижимаюсь к нему, укладывая щёку на твёрдую плоскость его груди. Я стараюсь не замечать, насколько хорошо мне подходит это место. Зато замечаю руку, обнимающую меня, пальцы, робко играющие с моей поясницей.

— Про какую страну хочешь послушать? — спрашивает он.

Я думаю, не мерещится ли мне дрожь в его голосе.

— Про твою любимую. Про Египет.

— Египет. — Его тон становится почти благоговейным, будто он смакует каждую букву. Мне точно кажется. — Хороший выбор.

Мои ресницы скользят по щекам, пока он рисует мне картины словами, пропитанными дымом. Он рассказывает о ярких пыльных площадях и организованном хаосе мужчин, перегоняющих коз по пустынным песчаным дорогам. О особой сладости запаха воды в пустыне. О каменных храмах, розовеющих на закате, и невозможном благоговении от прикосновения голыми пальцами к тысячелетним иероглифам.

Я впитываю всё это. Чувствую тяжесть истории, величие пирамид, поцелуй сахарского ветра на коже.

— Я бы хотела туда поехать, — говорю я в темноте. — Когда-нибудь.

— Тебе стоит. — Он поворачивается ко мне, обхватывая ладонью мою щёку, и я сжимаюсь, зная, что у меня не хватит сил отказать ему, если он попытается поцеловать меня прямо сейчас.

Но он лишь заправляет прядь волос мне за ухо и говорит: — Спокойной ночи, Мина.

— Спокойной ночи, — шепчу я в ответ.

— Ты справишься одна?

Я знаю, о чём он спрашивает — о безопасности, но и о том, хочу ли я, чтобы он остался.