Он делает дрожащий вдох. Ещё звон льда.

— Это отвечает на твой вопрос? — наконец спрашивает он.

Я сжимаю глаза, чтобы слеза не вырвалась, потом беру приличную порцию вина, подражая ему.

Это нелепая реакция — желание плакать из-за глубины его любви к женщине, которую я даже не встречала. Но в его боли есть что-то ужасно, трагически прекрасное, и я ловлю себя на желании, чтобы кто-то любил меня так же. Так ярко, что это обжигало бы их.

Потому что я подозреваю, на клеточном уровне, что если быя умерла в той аварии вместо Майкла, он бы не сказал обо мне того, что Грейсон сказал о Лили.

— Твоя очередь, — говорит он.

Я беру несколько секунд, чтобы собраться.

— Ты звучишь как солдат, который только что вернулся с боя.

Он тихо смеётся.

— Это примерно так. Но не меняй тему. Ты вытащила из меня два признания, так что теперь моя очередь. Это справедливо.

Это даже больше, чем справедливо, хочу сказать я, потому что, судя по звуку, он только что разорвал своё сердце и вывалил содержимое ко мне на колени.

Рассказывать ему о Марго кажется почти мошенничеством.

— Моя история не такая сильная, как твоя. Даже близко не стоит.

— И не обязана быть, — мягко говорит он. — Главное, чтобы она что-то значила для тебя.

Я глотаю.

— Значит. Просто… не знаю, с чего начать.

— С начала, — его голос крепнет, словно смена темы дала ему передышку. — Так от чего тебе нужно было исцеление природы?

— Потеря лучшей подруги, — говорю я, благодарная за прямой вопрос. — Она умерла. В Коста-Рике. Когда мы учились в десятом классе. И мне было плохо после этого. Очень долго.

Наступает тишина, дающая мне пространство найти слова. Все детали, о которых Майкл никогда не спрашивал, вырываются сначала короткими кусочками, потом длинными потоками. Я рассказываю Грейсону, как сильно обожала Марго, как она была умна. Я рассказываю о том времени, когда мы смотрели рождественский фильм, где мальчик лижет замерзший флагшток, и выбегали на улицу вместе, проверяя, прилипнет ли наш язык. О том, как мы учились ловить еду ртом, кидаяCheerios через комнату и крича от смеха. И о нашем первом году в старшей школе, когда Марго выставила нашу школу на продажу наCraigslist, а потом вместе со мной подслушивала застигнутых врасплох сотрудников.

— Когда я узнала, что она никогда не вернётся домой, казалось, меня кто-то сбросил на дно колодца, — делаю ещё глоток вина. Яркая, сухая горечь греет горло. — Не знаю, как ещё это описать. Казалось, что я наблюдаю за своей жизнью через маленькое отверстие сверху, пока вокруг темно. Я пряталась в комнате днями, не ела. Оценки упали. Я потеряла кучу веса. Мама думала, что я просто угасну.

Грейсон фыркает.

— Горе. Самая сложная эмоция в человеческом опыте, не так ли? Самая трудная. Ты не одна в этом.

Я делаю паузу. Это простая истина, но… я никогда так не думала.

— Да. Ты абсолютно прав. А мне было всего пятнадцать, и я понятия не имела, как справиться. Я просто крутилась в спирали, и мама, наконец, решила привезти меня сюда на лето. Попробовать вытащить меня из этого.

— И именно пребывание в лесу в итоге помогло, — говорит он. В его словах едва уловимый вопросительный оттенок, словно это вовсе и не вопрос.

— Да. Может, это звучит глупо, но… здесь всё казалось естественным. Как прощение и исцеление. Как всё то, что люди говорят, будто находят в церкви, только мне нужно было выйти наружу, чтобы это почувствовать. И я выходила. Каждый день. И к концу лета мне стало легче. Не хорошо, но лучше. От того, что Марго не стало, боль не уменьшилась, но будто я сама стала больше и сильнее, достаточно, чтобы выдерживать её. Если это вообще имеет смысл.

— Имеет. Знаешь, у японцев есть слово для того, что ты описываешь. Синрин-ёку. Примерно переводится как… «лесное купание». Оно основано на идее, что природа лечит.

Я задерживаю дыхание.

— Такое правда существует?

— Существует.

Я смахиваю слёзы, которые незаметно выбрались наружу во время моего монолога о Марго.

— И откуда ты вообще это знаешь?

— Я много чего знаю, — он смеётся. — Что довольно иронично, учитывая, что в вопросах самой жизни я ни черта не понимаю.

— Я тоже. По крайней мере, сейчас так кажется. Я просто надеюсь, что это место поможет мне разобраться. Поможет собрать себя заново.

— Я тоже на это надеюсь, — говорит он, и по голосу ясно: он действительно так думает.

Несколько мгновений я просто слушаю, как он дышит.

— Ты не считаешь, что это глупо — приехать сюда? «Купаться в лесу»?

— Ты разговариваешь с человеком, который построил целую карьеру на том, чтобы запечатлевать величие природы. Так что нет. Я не считаю это глупым. Ни капли.

Мы замолкаем. Тишина укутывает меня, как плед. Мне теплее, чем было за последние часы. Месяцы. Может быть, годы.

— Так что дальше? — наконец говорит он. — Завтра пойдёшь в лес?

— Я уже сегодня ходила.

— Да ну? И как?

— В целом неплохо. По крайней мере, до тех пор, пока не появился медведь.

— Медведь? — переспрашивает он. — Подожди. Медведь? Какой ещё медведь?

— Это не так уж страшно, — торопливо говорю я. — Просто чёрный медведь. Она вышла на поляну. С медвежонком. Но всё в порядке. Со мной всё в порядке.

— Самка? С детёнышем? — его голос резко меняется, и от прежней мягкости не остаётся и следа. — Что ты сделала? Подняла руки? Попыталась казаться больше? Ты ведь не смотрела ей в глаза, правда?

— Эм… — я глубже зарываюсь в подушки. Конечно, мистер Великий Фотограф Дикой Природы знает, что нужно делать. — Не совсем.

— Ты же не побежала, да? — голос становится ровным и опасным. — Скажи, что ты не побежала.

— Ладно, — говорю я. — Не скажу.

Когда я не продолжаю, Грейсон стонет: — Серьёзно, Мина?

Я издаю протестующий звук.

— Я слишком перепугалась, чтобы соображать. Я просто… среагировала. Но всё нормально. Она за мной не гналась.

Он тихо ругается.

— Это ненормально. С тобой кто-то должен быть. Кто-то, кто сможет… — он издаёт сдавленный звук.

— Что?

— Обеспечить твою безопасность.

Я сажусь. Мне кажется, я не придумываю ту панику, что проскальзывает в его голосе. Будто ему правда не всё равно. По-настоящему.

— Я хочу тебя увидеть, — резко говорит он. — Вживую.

Я хмурюсь.

— Что? Ты хочешь со мной встретиться?

— Да.

— Когда?

— Прямо сейчас. Где ты точно находишься? Это код западного Вашингтона, так что ты не можешь быть слишком далеко.

Я пытаюсь собрать ответ.

— Я недалеко от Скайкомиша. Это как минимум полтора часа от Сиэтла.

— Так, сейчас десять тридцать, — говорит он.

Я качаю головой.

— Это безумие.

— Нет. Безумие это то, что вдова моего брата сидит одна в хижине, пока снаружи шляется чёртов медведь, а я тем временем пью скотч, жалею себя и не делаю ничего хоть сколько-нибудь полезного. Вотэто безумие.

Почему-то я цепляюсь за самую неважную часть его слов:

— Ты пьёшь скотч?

— Всегда.

Я морщусь. Жаль, что он назвал именно тот напиток, который когда-то предпочитал Майкл, но я не сомневаюсь, что это одна из тех «близнецовых» штук — биологически они ведь один и тот же человек.

— Сколько ты уже выпил? Ты не слишком пьян, чтобы ехать?

— Это второй бокал, и я его даже не допил, так что нет, я не пьян. И я прямо сейчас поставлю его на стол, если ты дашь мне адрес.

Я оглядываюсь, словно здесь может быть кто-то, кто подскажет, что делать. Мой взгляд цепляется за фонарь, он по-прежнему ровно горит, но ответов не даёт.

Здесь ничего нет. Только пустая комната, настолько пустая, что я чувствую её тяжесть.

— Ладно, — говорю я, удивляясь самой себе, и продиктовываю адрес хижины.

Раздаётся звон, должно быть, ключи от машины.

— Отлично. Увидимся через час.

— Нет. Ты не успеешь. Ты приедешь только к полуночи. Это полтора часа.

— Не-а. Не с тем, как я вожу.