Внутри меня что-то ломается, словно душа рассыпается на мелкие осколки. Потому что это ужасно. Неправильно. И одновременно настолько честно, что мне нечем от этого защититься.
— Не надо, — шепчу я. — Пожалуйста, не надо так говорить…
— Но это правда! Подумай над этим, прежде чем принимать решение.
Глава 40
«Подумай!» его слова повторяются в голове эхом многократно, но от этого повторения легче не становится. Мне хочется кричать:
— О чем тут вообще думать?! Ты собирался меня убить, просто отдать тёмным магам в жертву! Тебе было всё равно, что они со мной сделают, всё равно, как я буду себя чувствовать. Лишь бы был наследник и род повелителей продолжился!
Голова кружится, меня тошнит от одной только мысли о том, что Каэлгард всё просчитал, как ему казалось. Меня должны были казнить месяц назад, а об просто отсрочил казнь.
Но в голове пробивается робкий голос надежды или не знаю чего. Напоминает мне слова мужа о том, что если бы не эта проклятая сделка с тёмными магами, то он бы не встретил меня. А когда встретил и узнал, то всё для него изменилось.
Я больше не могу не думать об этом. В его мире судьба бывает жестока, как и в моём, но относится он к ней по-другому. В этой всей нашей истории он видит то, что судьба вела его ко мне.
Да, извилистой дорогой.
Да, через сделку с тёмными магами, за которую ему теперь больно и стыдно.
Да, он должен был думать о продолжении рода. Ведь он — Повелитель драконов.
Мне кажется, что голова сейчас лопнет от огромного количества противоречивых мыслей, что крутятся в моей голове на безумной скорости. Решаю, что мне нужно побыть одной. Не быть рядом с Каэгардом. Не сейчас, иначе я просто не выдержу.
И я делаю первый шаг к двери, ухожу.
Только ноги не слушаются. А сердце колотится где-то в горле, бурлящая от волнения кровь разносит по венам слабость, и я не могу сделать второй шаг, будто меня что-то держит здесь, рядом с ним, не дает уйти…
Резко выдыхаю, разворачиваюсь к нему, чтобы сказать… что? Что я остаюсь? Что ухожу? Что ненавижу его?… Что люблю, но не могу простить?
Сказать я не успеваю.
Мир вдруг качается, стены плывут, и вместо слов изо рта вырывается только хриплый полустон-полухрип. В глазах темнеет, и последнее, что я вижу это искажённое ужасом лицо Каэлагрда, и то, как он бросается ко мне, забыв о собственных ранах.
— Миана!
А потом пустота.
Тишина. Темнота. И где-то далеко-далеко чей-то голос, зовущий меня по имени, но я не могу ответить. Я проваливаюсь в тягучую, липкую черноту, и мне кажется, что я лечу. Только не на спине дракона, как мне хотелось бы, а в пустоту, где нет ни дна, ни стен, ни обещаний, ни предательства.
Только холод. Много холода и одиночества. Они обступают меня словно густой туман, затягивают в себя. Я в них тону, пытаюсь выбраться, но ничего не получается…
Сквозь пелену я слышу голоса. Они доносятся будто из-под толстого слоя воды, глухо, обрывками, и каждый звук отдаётся в висках пульсирующей болью, когда я начинаю прислушиваться.
— Госпожа не приходит в себя уже вторые сутки, Повелитель. Боюсь, что её ребёнок…
— Я вас спрашивал о ребенке?! Спасайте её!
— Боюсь, что вам нужно будет выбирать, возможно черные маги смогут спасти ребенка, Повелитель
В ответ я слышу только рык Каэлгарда, который, кажется, сейчас разорвёт лекаря в клочья.
— Замолчи! Я не желаю слушать! Ты что, не понимаешь, что она моя избранная?
— Повелитель, вам самому нужно лечь, рана может снова открыться! вы на ногах уже два дня и две ночи!
— Тебя не должно это беспокоить! Сделай хоть что-нибудь. Если ты не выходишь её, мне всё равно не жить…
Этот голос я узнаю даже сквозь густую пелену тумана, который захватил мое тело и мой мозг. Грубый, срывающийся на рык, полный такой отчаянной злости, что становится страшно. Каэлгард. Он кричит на лекаря. И никогда раньше я не слышала, чтобы он так кричал, не на врагов, не на советников, а вот так, по-человечески, от бессилия.
Мне хочется сказать ему, чтобы он замолчал, что я просто устала, что мне нужно поспать, но язык не слушается. Губы сухие, горло пересохло, и единственное, что я могу, это слабо пошевелить пальцами.
— Она шевелится! — тут же раздаётся надо мной. — Миана? Ты меня слышишь?
Тёплая ладонь в тот же миг накрывает мою руку. Большая, горячая, чуть шершавая. Его рука. Я чувствую, как дрожат его пальцы. Мне становится не себе, от того, что Повелитель драконов дрожит, потому что я лежу с закрытыми глазами и не могу ответить.
«Не надо» — хочу сказать я. — «Ты же ранен. Иди к себе».
Но вместо этого с губ срывается только слабый выдох.
— Миана, — его голос вдруг становится совсем тихим, почти беззвучным. Я чувствую, как он наклоняется ниже, как его дыхание касается моей щеки. — Не смей умирать, слышишь? Я тебе не позволю. Ты нужна мне. Не для наследников, не для ритуалов. Мне. Просто мне. Я был такой идиот…
У меня нет сил отреагировать на его слова. Он замолкает, видимо, решив, что я не слышу. Но я всё слышу. Он всхлипывает. Совсем тихо, почти неслышно, но я слышу. И от этого внутри всё переворачивается. Горячие слёзы Каэлгарда падают на мою ладонь, которую он так и не выпускает из своих рук.
Глава 41
Когда я окончательно прихожу в себя, за окном уже не снег, а серая хмарь и …капель? Значит, я пролежала не меньше пары недель. Может, больше.
Комната та же. Покои Каэлгарда, я это понимаю по задернутым плотно тяжёлым шторам на окнах и по огромной кровати с балдахином. Выходит, что меня почему-то не отнесли в мою комнату, оставили здесь.
А ещё это значит, что повелитель спал со мной всё это время пока я была между жизнью и смертью. Но сейчас я не в силах думать об этом. Я просто озираюсь вокруг, стараясь проделать это незаметно. Прислушиваюсь и принюхиваюсь.
Пахнет травами, настоями какими-то и чуть-чуть — горьким дымом. Это его запах, я безошибочно чую его.
Каэлгард сидит в кресле у камина и дремлет. Он похудел, побледнел и как-то весь осунулся, словно он не спал всё это время. За мной смотрел.
Я долго гляжу на него, пока он не открывает глаза, дбудто почувствовав мой взгляд.
— Наконец-то! Ты пришла в себя, — говорит он хрипло, и это звучит не как вопрос, а как молитва, которую наконец услышали на небесах.
— Жива, — отвечаю я каким-то слабым, чужим надтреснутым голосом. Горло саднит то ли от кашля, то ли от долгого молчания.
Каэлгард подходит и садится на край кровати. Осторожно, будто боится спугнуть нечаянное счастье. Или вдруг понять, что всё это ему снится.
Он берёт мою руку, и я не отнимаю её. Внутри всё ещё болит, внутри кровоточит та правда, которую он рассказал. Но сейчас, после жара, после суток его дежурств у моей постели, после его переживаний, ввалившихся глаз и встревоженного взгляда, который он не сводит с меня, что-то меняется у меня внутри.
Мы оба молчим, но я замечаю, что напряжение во взгляде мужа не исчезает, а словно становится более сильным, пока он, не выдержав, спрашивает:
— Ты слышала? — спрашивает он, глядя мне в глаза с тревогой, словно от этого вопроса зависит моя и его жизнь.
— Что именно? — Хмурю я брови, совершенно не понимая, что он имеет в виду.
— Про… — он сглатывает и замолкает, подбирает слова. — Про то, что ты не сможешь…
— Не можешь, — повторяю я эхом. И в следующий миг осознание и воспоминания обрушиваются на меня одновременно, заставляя задрожать всем телом:
— Не смогу никогда выносить ребенка… У меня не будет детей. Да, я поняла.
Каэлгард замирает. А потом делает то, чего я не ожидаю. Бережно берет мою ладонЬ, он подносит к своим губам и целует пальцы. Долго, с какой-то щемящей нежностью, от которой у меня перехватывает дыхание.
— Это ничего не меняет, — говорит он тихо, — Только означает, что у нас не будет наследников. Миана, посмотри на меня!
