Я замираю посреди комнаты, снова переношусь в те минуты, когда Каэлгард произнёс на площади: «Я забираю ее», говорил про то, что я стану его женой.

Машинально сжимаю пальцы, и ногти впиваются в ладонь. Медленно втягиваю носом воздух, набираю его в грудь, пытаясь взять себя в руки. Считаю до четырех на вдох и до четырех на выдох, как делала в другом мире, когда паника накрывала пациентов и меня вместе с ними. К счастью, через некоторое время это помогает.

Потом в дверь стучат. Я вздрагиваю так резко, будто меня ударили, настолько неожиданно прозвучал в тишине этот стук.

— Госпожа? — осторожный женский голос слышится из-за двери. — Разрешите потревожить вас?

«Госпожа» снова цепляет слух. От этого слова хочется либо рассмеяться, либо заплакать. Но я выбираю третий вариант — делаю вид, что я действительно хозяйка положения.

— Входи, — говорю я и сама удивляюсь, насколько ровно звучит мой голос.

Дверь приоткрывается, в комнату входит та самая служанка, что вчера назвалась Ксандой. Она держит поднос с едой и кувшин. Кланяется.

— Повелитель велел, чтобы вы позавтракали, — произносит она так спокойно, словно речь о самой обычной утренней заботе, привычной для меня. — И чтобы вам принесли тёплую воду. Если вы пожелаете… я могу проводить вас в ваши покои.

Я киваю, потому что спорить не о чем, да и сил на спор нет. Но взгляд всё равно цепляется за поднос: горячая каша с орехами и ягодами, ломти мягкого хлеба, сыр, чашка с мёдом, кружка с чем-то горячим и пахучим, от нее идет пар, поднимается белой прозрачной струйкой, разносит приятный травяной запах.

Ксанда ставит поднос, выпрямляется и смотрит на меня с тем самым выражением, когда человек хочет сказать что-то важное, но боится.

— Ты что-то хочешь сказать? — я хочу ей помочь.

Она колеблется, потом всё же решается:

— Да, госпожа, хотела. Ночью было страшно, госпожа. — Она сглатывает. — Но вы не должны бояться. Повелитель… он вас не отдаст.

Слова, что должны бы успокоить, наоборот, тревожат. В груди словно шевелится холодная игла. «Не отдаст» — значит, вообще существует мысль, что меня могут забрать. Значит, я действительно цель. Значит, сон был не просто кошмаром, а отражением реальности.

— Кто они? — спрашиваю я, стараясь не выдать дрожь.

Ксанда опускает взгляд.

— Так не знает никто. Говорят только, что чужая магия. Тёмная. Они приходят не первый раз… — она осекается, будто понимает, что сказала лишнее.

— Не первый? — я ловлю её взгляд, и сердце делает неприятный скачок. — Они уже нападали?

Ксанда торопливо кланяется.

— Я… я не должна. Простите. — Она делает шаг назад. — Вам лучше отдохнуть. А если вы захотите… я могу показать вам путь к вашим покоям. Чтобы вы не заблудились. Тут не далеко.

— Но там же было нападение. — я не могу произнести вслух, что вообще-то не хочу снова оказаться там, откуда меня чуть не похитили.

И где лилалась кровь…

К счастью, Ксанда понимает меня без объяснений, машет руками, успокаивая:

— Нет-нет, госпожа, не подумайте! Повелитель распорядился выделить вам новые покои. Я отведу вас туда, если прикажете.

Я понимаю, что она пытается быть полезной. И понимаю ещё кое-что: в замке есть вещи, о которых слуги не говорят вслух. Особенно при мне. Можно даже не пытаться расспрашивать.

Ксанда движется по коридорам замка быстро, но не настолько, чтобы я не успевала за ней. Скорее так, как будто она привыкла двигаться в ритме, который позволяет спутнику не отставать, но и не даёт лишней секунды на раздумья. Я стараюсь запоминать повороты, но мысли путаются, цепляются друг за друга, замок для меня по-прежнему больше похож на лабиринт, чем на дом.

Да и его коридоры сейчас выглядят иначе, чем вчера. При свете факелов и серого утра, сочащегося сквозь узкие окна, я замечаю то, что ночью было скрыто или я не обратила внимания.

На каменных плитах пола — тёмные разводы. Их мыли, старательно, даже, кажется, тёрли щётками, но вода не до конца сделала своё дело. Кровь въедается в камень, оставляя темные пятна. В нишах вдоль стен догорают факелы, хотя утро уже давно наступило, вероятно здесь было не до смены. Людей почти нет, только изредка мелькнёт чья-то тень и тут же исчезнет в боковых проходах.

— Ксанда, — окликаю я, делая еще одну попытку хоть что-то разузнать. — Кто на нас напал?

Она не останавливается, но шаг становится чуть медленнее.

— Ты сказала, они приходят не в первый раз, — настаиваю я.

Ксанда бросает на меня быстрый взгляд через плечо и снова отводит глаза.

— Я… я не должна, госпожа. Повелитель не велит об этом говорить.

— А я велю.

Это звучит резче, чем я хотела. Ксанда вздрагивает, и мне становится стыдно. Она не виновата, что я ничего не знаю.

— Прости, — говорю я тише. — Я просто… я хочу понимать, что происходит. Меня чуть не убили. Я имею право знать.

Она останавливается. На мгновение мне кажется, что она сейчас скажет. В её глазах мелькает что-то — сочувствие? понимание? Но потом она качает головой.

— Я не могу, госпожа. Правда не могу. Если Повелитель узнает, что я болтаю… У нас тут строго.

Мы идём дальше в молчании.

Новые покои оказываются совсем не такими, как я ожидала. После роскоши комнаты Каэлгарда здесь светло и просторно. Высокие окна, затянутые тонкой тканью, пропускают много серого утреннего света. Я оглядываюсь. Большая кровать с балдахином, изящный стол у окна, пара кресел у камина, шкафы, гардеробная с большим зеркалом.

— Это бывшие покои госпожи Ирмы, — говорит Ксанда, поясняя: — она была советницей при старом Повелителе, отце нынешнего, и с тех пор не использовались. Повелитель приказал проводить вас сюда.

— Спасибо, Ксанда.

Она кланяется и уходит, оставляя меня одну.

Я стою посреди комнаты и слушаю, как потрескивают дрова в камине. Это приятно, что кто-то позаботился об этом заранее, до того, как привести меня сюда. Но только на этом весь уют и забота заканчиваются.

Да, постель заправлена, и около умывальни стоит кувшин с теплой водой и разложены мягкие полотенца. Но больше ничего. Ни книг, ни картин, Даже свечей и тех нет.

Прохожу в гардеробную. И тут я понимаю, что переодеться мне не во что.

В углу шкафа нахожу три женских платья. Тёмно-синее, бордовое и почти чёрное. Ткань добротная, но фасон старомодный — высокие воротники, длинные рукава, глухой лиф. Я снимаю бордовое, прикладываю к себе у зеркала. Можно и не надевать, и так ясно, что я просто провалюсь в него, оно слишком большое. Тёмно-синее, которое я все-таки решаюсь натянуть оказывается слишком узко в груди — я не могу даже пуговицы застегнуть, лиф угрожающе натягивается.

Почти чёрное сидит лучше всех, но от него пахнет пылью и лавандой — видимо ей посыпали одежду, чтобы не завелась моль.

Сколько они тут хранятся? И кому принадлежат неизвестно, так что в итоге возвращаюсь к своей одежде, надевая её вновь.

После чего смотрю на себя в высокое зеркало. На мне платье, в котором я была вчера. Мятое, с тёмными пятнами у подола — кровь? грязь? Волосы растрёпаны, под глазами тени. Я выгляжу как беглянка, спасенная от казни. Как та, кого приютили из милости и пока не знают, куда деть. Что, впрочем, полностью соответствует действительности.

Во мне закипает упрямство, словно в ответ на всё, что со мной приключилось в этом мире.

Решаю, что не буду сидеть здесь и ждать, пока Каэлгард соизволит обратить на меня внимание. Я хочу найти себе одежду. Хочу чувствовать, что я всё ещё могу что-то решать. Хотя бы что надеть.

Выхожу в пустой коридор, где-то далеко, эхом, слышатся звуки разговоров и какой-то шум. Я иду на звук и вскоре натыкаюсь на двух служанок. Они оттирают полы, стоя на коленях, и при моём появлении замирают, одновременно поднимают головы.

— Простите, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя не знаю, как к ним я должна обращаться — Я хотела спросить… где можно взять платье?