Я невольно фыркаю, смешок выходит тихим и резким, больше похожим на обычный выдох.

— Не говори ерунды, — отвечаю я, пытаюсь занять руки, чтобы скрыть внезапную растерянность. — Ты едва жив, какие могут быть шутки?

— Жив… — он делает паузу, тяжело втягивает воздух. — благодаря тебе. И в сознании тоже благодаря тебе. Как подумаю, что лекарь хотел меня снова завернуть в кокон как гусеницу…А я дракон!

Продолжает он шутить. А я недоверчиво пялюсь на него, качаю головой, как можно шутить, когда чуть не умер от ран?

— Не стоит тратить силы на разговоры и шутки, — бурчу я, стараясь вернуть себе привычную уверенность. — Тебе нужно лежать и молчать.

— Приказываешь? — в его голосе появляется слабая, едва уловимая насмешка.

— Да, — отвечаю я сразу, не задумываясь, грозно хмурю брови, окончательно вжившись в роль жены: — И попробуй только не послушаться!

Он чуть заметно улыбается, и в этом крошечном движении вдруг оказывается столько важного для меня, что я застываю на миг, переставая дышать. Смотрю на него расширившимися глазами.

Жив.

Рядом.

Значит, у меня всё хорошо. У нас обоих всё хорошо.

Я сглатываю и, прежде чем успеваю передумать, задаю вопрос:

— Кто они?

Он молчит, и я уже понимаю, что он обдумывает не ответ на вопрос, а как уйти от ответа.

— Кто они? Те, кто напал? — продолжаю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё переворачивается от волнения. — Что они хотят? Почему нападают снова и снова?

Каэгард качает головой.

— Миана, давай не… сейчас…

Я сжимаю губы, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— Конечно, не сейчас, — тихо бросаю я. — Всегда «не сейчас»!

Он снова открывает глаза и смотрит прямо на меня. И в этом взгляде нет привычной холодной уверенности, только усталость и что-то ещё, что я не успеваю разобрать. Может, удивление, что со мной придётся считаться?

— Я выбрал тебя… — говорит он медленно. — Я всегда буду защищать тебя, и тебе ничего не угрожает, пока я рядом.

Он смотрит ещё мгновение, и я вижу, что он действительно хочет ответить. Но его взгляд мутнеет, а дыхание становится легче и поверхностней.

— Каэлгард? — Вскрикиваю я его имя, хватаю его за руку.

Он уже не отвечает. Веки закрываются, и он уходит в тяжёлый, глубокий сон.

— Не-е-ет… — выдыхаю я бессильно.

Что за мужская особенность — уметь уходить от важных тем? Засыпать на половине разговора? Похоже, она не только в моём мире процветает, но и пошла испокон веков, начавшись проявляться еще у драконов!

— Конечно… — шепчу я с горькой усмешкой. — Конечно, ты не договорил. Ничего удивительного!

Злость вспыхивает резко, но так же быстро гаснет, оставляя после себя только усталость и тревогу.

Я снова проверяю его дыхание, кладу ладонь на грудь, считаю вдохи. Они точно становятся ровнее. Слабее, чем должны быть, но всё же ровнее.

И несмотря на свою злость и усталость, я всё же остаюсь рядом.

— Ты всё равно мне расскажешь, — тихо говорю я, даже толком не уверена себе самой или ему. — Рано или поздно, но всё объяснишь!

Эти слова не исчезают в тишине, не растворяются вместе с треском дров в камине, а словно остаются между нами, повисают между нами в воздухе то ли обещанием, то ли угрозой.

И, наверное, именно поэтому, когда спустя несколько часов, а может быть, и целую вечность, потому что рядом с раненым время всегда течёт странно, Каэлгард снова открывает глаза, я чувствую не облегчение, а лишь тревожное ожидание.

Я так и не смогла уснуть рядом с ним. Всё время прислушивалась к его дыханию, гоняла мысли по кругу, кто же нападает на повелителя и его земли снова и снова. Что им нужно?

Каэлгард глядит на меня напряжённо, понимая, что теперь он уже не сможет уйти от ответа.

Плотные шторы задернуты на окнах, и не пропускают свет, так что совершенно непонятно, утро сейчас или вечер, а может быть, ночь. В любом случае, это не имеет значения. Комната освещается лишь мягким золотистым светом от камина, и мир словно сужается до размеров этой комнаты.

Я вижу, как Каэлгард хмурится, пытаясь скрыть за этим гримасу боли. Он заметно слаб. Даже упрямство, которым он обычно прикрывается, сегодня словно истончено болью. Я вижу это в том, как дольше обычного открываются его веки после каждого движения.

Знаю, ему больно, и от этого мне самой больно. Я бы хотела облегчить его боль, но не знаю, как это сделать. Могу лишь быть рядом с ним, прикасаться к его руке, неподвижно лежащей поверх одеяла.

Мне хочется его пожалеть. Тем более, что я вижу, что он не помнит, или делает вид, что не помнит о чём мы говорили перед тем как он провалился в сон.

Так что мне приходится ему напомнить:

— Ты обещал рассказать, — произношу я тихо.

Он сразу понимает, о чём я. Лицо его вмиг каменеет.

— Миана…

Он явно ищет предлог для того, чтобы снова отсрочить свой рассказ. Но я не собираюсь ему потакать. Не на этот раз. Я и так слишком долго ждала.

— Нет, — перебиваю я тихо, но твёрдо, и сама удивляюсь тому, как спокойно звучит мой голос. — Только не опять «потом». Не «когда-нибудь». Сейчас.

Он отводит взгляд к огню и долго молчит, будто надеется переждать, что мой вопрос сам растворится. Не дождётся!

— Кто они? — спрашиваю я снова.

Ответом мне служит лишь тишина.

— Почему они охотятся за мной?

Он сжимает челюсти и по-прежнему молчит. И тогда я задаю главный вопрос, который жжёт меня всё это время:

— Тогда расскажи, почему ты спас меня?

После этих слов воздух в комнате словно становится тяжелее. Он закрывает глаза, будто от боли, но я уже понимаю, что эта боль она не от раны. Это от того, что он не хочет говорить. Именно то, что он скрывает. Я попала в самое яблочко.

— Не спрашивай, — наконец произносит он хрипло. — тебе не понравится ответ.

Распахиваю широко глаза, не верю своим ушам. Как мне может не понравится причина, по которой он забрал меня с собственной казни?

— Что? — Спрашиваю я недоумённо.

Он медленно открывает глаза и смотрит прямо на меня. В этом взгляде нет привычной силы, нет той холодной уверенности, которая всегда заставляла меня теряться. Только усталость. И боль. Много-много боли.

— Не спрашивай о том, чего лучше тебе не знать. Я не хочу говорить об этом, Миана, разве не понятно?

Меня будто обжигает.

— Это решать мне!

Он вдруг резко поворачивает голову ко мне, вцепляется в меня взглядом.

— Ты думаешь, я этого хотел? — он почти рычит на меня, и тут же словно пугается собственной резкости.

Долго смотрит в потолок, тяжело дыша, потом вдруг говорит тихо и обречённо:

— Мой род проклят.

Я не сразу понимаю, к чему он ведёт. Но в памяти всплыпают слова, обронённые случайно болтливой Мирьям вдруг обретают смысл, хотя тогда я не очень им поверила. Думала, что это просто болтовня служанки.

— Что значит… проклят?

Он горько усмехается:

— Красивые легенды о драконах редко говорят, как умирают великие роды.

Он делает паузу, собираясь с силами. Вздыхает тяжело, словно каждое слово ранит его не хуже удара клинка.

— У мужчин моего рода рождаются наследники всё реже. Потом перестанут рождаться вовсе. Я последний повелитель драконов.

У меня холодеют руки от обреченности, которая звучит в каждом его слове. Так непривычно видеть повелителя драконов таким уязвимым и печальным.

Он произносит это спокойно, и от этого становится только страшнее.

— На мне род должен был оборваться.

Я не нахожу слов, поэтому лишь молчу, сжимая его пальцы. А он тем временем продолжает:

— Тогда появились они. Тёмные маги…Они предложили снять проклятие.

Я сглатываю, понимая, что мы подобрались к самой сути.

— Как?

Между нами повисает долгая пауза. Настолько долгая, что я уже начинаю бояться ответа. В голове рождаются десятки вариантов, но не один из них не дотягивает до истинной причины.