Мы летим долго. Мир внизу снова становится узором из рек, лесов и скал, но теперь я почти не думаю о высоте. Мысль о падении отступает. Я прислушиваюсь к его дыханию, к ритму крыльев, и тревога постепенно ослабевает.

Когда вдали появляется замок, сердце у меня снова начинает биться быстрее. Я всматриваюсь до выступающих на глазах слёз, как он выступает, становится всё ближе и ближе.

Вырастает из скалы, словно был её частью: тёмные стены, башни, острые зубцы, уходящие в небо. Величественный и пугающий одновременно. Это не дворец из сказок для принцесс. Это крепость. Дом того, кто привык защищаться и …нападать.

Мы снижаемся, и я ощущаю, как внутри поднимается волнение другого рода. Не страх падения. Что он по сравнению со страхом неизвестности? Я вдруг думаю о свадьбе, о словах, сказанных на площади, и не понимаю, кем я буду здесь: гостьей? пленницей? будущей женой?

К счастью или к несчастью, времени на раздумья и панику у меня нет. Мы уже внутри замка, величественно проплываем над шпилями его башен, делаем круг.

Дракон опускается во внутренний двор. Камень под его мощными лапами глухо откликается, воздух вздрагивает от силы приземления. Я едва успеваю сползти на землю, как вокруг начинается движение.

Пока я оглядываюсь по сторонам Дракон снова обращается в свою человеческую ипостась. А вокруг него мигом начинается суета, вызванная прибытием хозяина.

Слуги, стража, все замирают, склоняются, расступаются перед нами. И почти сразу к Каэлгарду бросается седовласый мужчина в длинном плаще, высокий и сухощавый, с цепким взглядом. Он даже не смотрит на меня, всё его внимание приковано к боку дракона.

— Повелитель! — восклицает он, не скрывая тревоги. — Вы ранены?

Каэлгард морщится, будто только сейчас вспоминает о ране.

— Пустяки, — отмахивается он от заботы и делает шаг вперёд, явно собираясь пройти мимо.

— Это не пустяки, — резко возражает лекарь. — Вы теряли силу, я чувствую это. Вам нужен осмотр. Немедленный.

Каким-то шестым или не знаю каким чувством я вдруг понимаю, что Дракон просто намерен проигнорировать призыв лекаря, который заботится о его здоровье.

И действительно, Каэлгард готов пройти мимо, не обращая на него внимания… но тут я делаю то, что никто от меня не ожидает. Да я сама от себя не ожидаю.

Я трогаю его за рукав. И, когда он оборачивается ко мне, непонимающе уставившись, словно вообразить даже не может, что кто-то посмел его коснуться, я произношу:

— Он прав, — говорю я, прежде чем успеваю испугаться собственного голоса. — Тебе нужно, чтобы тебя осмотрели.

Слова повисают в воздухе.

Лекарь смотрит на меня с удивлением. Слуги с шоком. А Каэлгард — внимательно. Золотой взгляд задерживается на моём лице дольше, чем нужно. В нём нет раздражения. Только пристальное, странно тёплое изучение. И затем он медленно выдыхает.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Осмотр так осмотр.

Почти сразу, как Каэлгард коротко бросает: «Осмотр так осмотр», вокруг меня появляются слуги, будто из воздуха — тихие, быстрые, в аккуратных тёмных одеждах.

Они относятся ко мне почтительно. Бросают короткие взгляды, полные любопытства. Вероятно, я отношусь к редкому виду гостей. Тех, что прилетают верхом на Повелителе.

От этой абсурдной мысли и от нервов, которые за последние дни у меня превратились от натяжения в тоненькие струны, я не могу сдержать весёлого смешка. И тут же прикрываю рот ладонью, пряча улыбку.

К счастью, слуги ни не смотрят мне в лицо слишком долго, не разглядывают, и не шепчутся.

— Прошу… — мягко говорит женщина постарше, с гладко убранными волосами, и кланяется так низко, будто я… будто я действительно здесь хозяйка. — Ваша светлость… госпожа… Я провожу вас в покои.

Я вздрагиваю от слова «госпожа». Таращусь на нее недоуменно и, наверное, глупо.

— Я… — выдыхаю спустя мгновенье, но не знаю, как продолжить. Не рассказывать же свою невеселую историю. — Я не …

Я ведь не жена. И никакая не госпожа. Я вообще никто. Вчера меня вели на костёр, а сегодня передо мной склоняют головы, словно я почётная гостья, готовы мне прислуживать. А еще меня послушался сам дракон! Невероятно.

Я чуть расправляю плечи.

Женщина чуть бледнеет, будто я её ударила.

— Простите, — поспешно шепчет она и снова кланяется, ещё ниже. — Как вам будет угодно.

Разворачивается, чтобы показать мне дорогу.

Понятия не имею, как мне угодно. Поэтому просто молчу и иду за ней следом, ругая себя, что надо сначала думать, а потом — говорить. Чтобы знать, что сказать, а не смущать слуг.

Мы поднимаемся по каменным лестницам, идём по коридорам. Откуда-то доносится звон металла и приглушённые голоса. Замок живёт, но живёт тихо, без суеты города, словно тут раз и навсегда установлен порядок, и все его слушаются.

На середине пути ловлю себя на том, что сжимаю пальцы, будто всё ещё держусь за чешую. Будто то, что он был рядом, может сохранить меня от неприятностей и бед. Но рядом нет угрозы. Нет рук, хватающих грубо. Никто не дёргает меня, мне даже не приказывают, только вежливо просят, и вообще ведут себя со мной так, будто я действительно госпожа.

Распахивают передо мной двери, и меня вводят в комнату. Вхожу, и замираю на пороге, оглядывая её. Это настояшие покои. Большая светлая комната, а не грязная сырая темница, куда я попала из своего мира.

Огромная кровать под бархатным балдахином, украшенном вышивкой и кистями, а не редкий пучок соломы на камне. В камине тлеют угли, и от них идёт мягкое тепло. На полу расстелен ковёр, и он такой густой, что ступни проваливаются в него, как в траву. У окна — широкая лавка с подушками.

Я делаю шаг внутрь и вдруг понимаю, в глазах стоят слёзы. Но не от боли и обиды, а от какого-то… ошеломления.

На столе уже стоит еда.

Не жалкий кусок хлеба, не вода в кружке, а настоящий завтрак: горячий бульон, миска с тушёным мясом, мягкий хлеб, сыр, фрукты, кувшин с чем-то светлым, пахнущим мёдом и травами. И от запаха у меня подкашиваются колени.

Женщина, приведшая меня, жестом показывает на стол.

— Вам нужно поесть с дороги, — говорит она так, будто это самое естественное в мире. Будто я не ведьма, приговоренная к казни, а просто… уставший человек, нуждающийся в еде.

С сомнением оглядываю свое одеяние. Выгляжу я сейчас изодранной нищенкой по сравнению с ней, но это почему-то не вызывает у неё вопросов или подозрений. Лишь грустную добрую улыбку.

Я хочу сказать, что не голодна. Из гордости. Из упрямства. Из привычки не принимать милость от чужих. Но мой желудок предательски сжимается и урчит так громко, что я едва не краснею.

Молодые служанки делают вид, что не слышали. Та, что привела меня, улыбается и произносит ласково, словно я обшарпанная злая кошка, которую надо уговорить поесть:

— Ешьте, госпожа, Повелитель уже распорядился найти вам подобающую одежду и организовать ванную.

— Я сама, — говорю я быстро, боясь, что они сейчас начнут помогать, снимать с меня грязную одежду, мыть и трогать.

— Как пожелаете, — снова кланяется старшая, и все отступают к двери, и выходят.

Я же иду к столу осторожно, будто он может исчезнуть. Беру ложку, пробую бульон и едва не зажмуриваюсь от удовольствия. Он горячий. Настоящий. Солёный, пряный, густой. Течёт по горлу и разливается теплом внутри. Я ем сначала медленно, боясь, что сейчас меня остановят. Потом быстрее. Потом уже не думаю, как это выглядит. Просто глотаю мясо, хлеб, фрукты. В какой-то момент ловлю себя на том, что я улыбаюсь. От того, что я наконец-то… сыта.

Сыта по-настоящему. Тяжесть разливается по телу, мне хочется вдруг прикрыть глаза, вздремнуть. А еще вместе с сытостью в тело возвращается что-то забытое: лёгкость, ощущение, что мир состоит не только из боли, унижения и страха.

Через несколько минут, постучавшись, входит служанка.

— Как вас зовут? — наконец я догадываюсь ее спросить.