Требует он так, что я не могу ослушаться. И поднимаю взгляд. В его глазах нет лжи. Нет расчета. Только усталое, израненное, но такое настоящее чувство.

— Когда я заключал ту сделку с тёмными магами, мне нужен был наследник любой ценой. Я был готов убить ради него невинную девушку. Я был чудовищем. И ничего не чувствовал. А теперь… — он усмехается горько, — теперь я не могу спать, если ты плачешь во сне. Я не могу есть, если тебя нет рядом. Я готов сжечь всех тёмных магов, весь мир, себя самого, только чтобы ты улыбнулась. Ты же не думаешь, что мне важно только то, родишь ты мне ребёнка или нет?

Я молчу. Потому что горло сдавливает так, что слова не выходят.

— Если ты захочешь — мы найдём сироту, усыновим. Или заведём щенка или котёнка. Или и того, и другогом. Или никого. Мне всё равно. Только чтобы ты была рядом, — он говорит, и голос его срывается, и я вижу, как блестят его глаза. — Ты — моя жизнь, Миана. Не наследник. Не долг. Не спасение рода. Ты! Возможно, я сейчас говорю что-то не то, но я хочу, чтобы ты знала, что без тебя меня нет, и не может быть.

Я закрываю глаза, и слёзы текут по щекам. Много слёз. И я не знаю, отчего они от боли или от облегчения, или от того, что они слишком тесно сплелись друг с другом, что кажется уже и не отделить.

— Я не могу тебя простить, — шепчу я, открывая глаза. — Не сразу. Не сейчас. То, что ты сделал… это слишком больно.

Он кивает, и в его глазах мелькает что-то похожее на надежду.

— Я знаю. — произносит он с тяжёлым вздохом, словно мои слова и его собственные воспоминания убивают его, заставляют чувствовать угрызения совести вновь и вновь с неослабевающей силой.

— Но я не могу и уйти, — продолжаю своё признание я. — Потому что… потому что, кажется, я уже не могу без тебя. Как ты без меня. Это глупо. Это неправильно. Ты едва не убил меня, Каэлгард. Но я…

Я не договориваю. Он медленно наклоняется и касается губами моего лба. Осторожно, словно я хрустальная, а он боится спугнуть то робкое доверие, что воцаряется между нами.

— Я подожду, Миана, — шепчет он, — подожду, сколько нужно будет. Хоть вечность. Я всё докажу. Словами, делами, своей любовью. Ты поймешь, что мне можно верить. Обещаю тебе.

Потом отстраняется и вдруг тянется к своему запястью. На нём кожаный браслет с тёмным камнем. Родовой амулет повелителей драконов. Я видела его и раньше, Каэлгард никогда его не снимал.

Он вдруг резко срывает браслет зубами и протягивает амулет мне. А потом, когда я сижу, непонимающе уставившись на него, и не беру амулет, но и не отталкаваю его. Муж, не говоря ни слова, сжимает камень в кулаке.

Камень трескается с тихим, но отчётливым хрустом.

— Каэлгард! — я вскрикиваю, пытаясь сесть. — Что ты делаешь?

— Символ власти, — говорит он спокойно, разжимая кулак, из которого на постель сыплются чёрные осколки. — Он означает, что я — последний повелитель драконов. Но я не хочу быть повелителем, который потерял своё пламя. Власть без тебя — это проклятие. Я отказываюсь от неё. От всего, кроме тебя. Слышишь?

— Ты с ума сошёл, — шепчу я. — Это же твой род… твоё наследие… Ты повелитель!

— Единственное принадлежащее мне, что меня интересует, это ты! — Отвечает он. — А от всего остального я готов отказаться. Только не от тебя!

Его слова повисают в воздухе между нами. проникают куда-то внутрь моего сердца, пока я смотрю на чёрные осколки на одеяле. Родовой амулет повелителей драконов, который носили столетиями, Каэлгард раздавил на осколки на моих глазах. Из-за меня.

— Ты… — голос мой срывается, и я не знаю, что сказать. Каэлгард сидит рядом, тяжело дышит, видимо, амулет не поддавался просто так, что даже дракону пришлось приложить неимоверные усилия.

Протягиваю руку, чтобы посмотреть не поранился ли он, действуя по привычке, по зову целителя внутри меня. Но он перехватывает мои пальцы, не даёт уйти в эту спасительную лекарскую отстранённость.

— Не надо меня лечить, — говорит он тихо, но твёрдо. — Просто побудь рядом. Не уходи… Не прячься от меня.

Я застываю на месте, не зная, как мне себя вести с ним. Внутри болит, почти что кровоточит та правда, что он рассказал мне тогда — о сделке, о жертве, о том, что я была лишь условием. Но сейчас, глядя на эти осколки, на его усталое осунувшееся лицо, я чувствую, как что-то во мне… тает. Не прощает, нет нет, не сейчас, но уже перестаёт сжиматься в ледяной ком.

Сама не знаю как, но я кладу голову ему на плечо. Он вздрагивает, опасаясь дышать, чтоб не спугнуть этот миг.

— Я боюсь тебе верить, — шепчу я. — Но в тоже время я устала бояться. Устала от боли. Устала от того, что теперь каждый раз думаю: а не ложь ли всё это?

— Это не ложь, — его голос звучит глухо, почти отчаянно. — Я никогда больше не солгу тебе, Миана. Клянусь.

Я закрываю глаза и не отвечаю. Но и не отодвигаюсь.

Мы сидим бок о бок не знаю сколько времени, оно словно стирается. Может быть проходит минута, а может быть, и час. Я не замечаю. Просто сижу рядом с ним, вспоминаю всё, что было между нами.

Он не подводил меня никогда. И всегда защищал. Может быть, стоит поверить ему?

Но не успеваю я принять хоть какое-то решение, тишину разрывает настойчивый стук в дверь.

— Повелитель! — голос посыльного за дверью звучит встревоженно. — Простите, что беспокою, но дело срочное.

Каэлгард нехотя отстраняется, поднимается и идёт к двери. Я слышу приглушённый разговор, потом Каэлгард оборачивается на меня, и, воздух в комнате будто накаляется.

— Что случилось? — спрашиваю я, хотя уже боюсь ответа.

Он стоит у двери, сжимая кулаки, и его лицо каменеет в той страшной маске, которую я видела только раз, когда он прилетел на площадь, чтобы забрать меня.

— В том людском городишке, — произносит он сквозь зубы. — Где тебя… где они пытались…

Он не договаривает, но я всё понимаю и без слов.

— Снова костёр…

— Они поймали девушку, обвинили в порче и хотят сжечь сегодня. — Он смотрит на меня, и в его глазах горит такое пламя, что мне становится жарко и неуютно даже зная, что я в этом никак не виновата. — Я сожгу их всех. До единого!

Я вижу, как он сила вибрирует в нём, как воздух вокруг начинает дрожать от его гнева. И вдруг понимаю, что для него это не просто справедливость и защита не в чём не повинной девушки, для него это будто бы шанс исправить то, что было со мной.

Но еще я отчётливо понимаю, что если он сделает это, если убьёт их огнём, он станет таким же, как они. Палачом, который решает, кому жить, а кому гореть.

— Нет, — говорю я, поднимаясь с кровати. Ноги дрожат, голова кружится, но я заставляю себя стоять. — Ты не такой.

— Миана, они хотели убить тебя! А теперь и её! — он почти рычит.

— Поэтому мы поедем вместе. — Я подхожу к нему, смотрю прямо в глаза. — Я сама посмотрю им в лицо. Пусть увидят, что я жива. И пусть услышат приговор от меня.

Каэлгард хочет возразить, но я не даю ему:

— Если ты сожжёшь их за то, что они хотели сжечь меня, чем ты будешь лучше? Ты — повелитель, а не палач.

Он молчит долго, очень долго. Потом кивает резко, неохотно, как делают мужчины, которые соглашаются с женщиной, но сами считают это безумием.

— Хорошо. Но если кто-то посмеет тронуть тебя хоть пальцем, хоть словом, я не сдержусь.

— Договорились, — шепчу я втайне надеясь, что этого не случится.

Когда мы подлетаем к городку, на сердце у меня вдруг становится тревожно, что я стискиваю пальцы, впиваясь своему дракону в пространство между пластинами шкуры.

— В моих кошмарах до сих пор тот костёр, — признаюсь я тихо. — Я просыпаюсь в холодном поту и чувствую запах дыма.

Мы резко спускаемся вниз, и стоит мне слезть с его спины, как он обращается в привычного мне мужчину.

— Сегодня этот кошмар закончится, — успокаивает меня Каэлагрд, и в его голосе столько силы, что я верю.

Толпа горожан встречает нас паникой, совсем как тогда, в то утро, когда собирались меня казнить за преступление, которого я не совершала. Но толпе было всё равно. Они поверили оговорам. И только дракон смог остановить их расправу.