Что, возможно, сейчас он попытался подняться за мной и снова разорвал себе рану.

— Ненавижу, — шепчу я, останавливаясь у окна и хватаясь за холодный каменный подоконник. — Ненавижу тебя, Каэлгард.

Но голос дрожит так жалко, что даже мне самой становится понятно, что это неправда. Или не вся правда.

Я ненавижу то, что он сделал. Ненавижу, что согласился. Ненавижу, что спасал меня не из благородства, а потому что я оказалась подходящей жертвой. Ненавижу, что рассказал слишком поздно, когда я уже успела поверить в его руки, в его голос, в его «моя жена», произнесённое перед всеми.

Но его самого я ненавидеть не могу. И это бесит сильнее всего.

Стою у окна долго, пока холод, идущий от подоконника кажется добирается уже до самого сердца, сковывая меня всю, а слёзы, которые я упрямо не хочу замечать, всё равно текут по щекам.

Внизу, во дворе, кто-то ведёт лошадь, стражники переговариваются у ворот, слуга несёт ведро с водой, и весь замок продолжает жить, будто мой мир только что не разбился на мелкие кусочки и не разлетелся в разные стороны, как и моё сердце.

— Госпожа? — раздаётся за спиной.

Я вздрагиваю так резко, что едва не теряю равновесие. Оборачиваюсь и вижу лекаря. Он стоит в паре шагов от меня, тяжело дышит, будто только что пробежал пол-замка, но всё равно держится прямо и слегка отстранённо, как человек, привыкший приносить плохие новости.

— Что? — спрашиваю я слишком резко, готовая разрыдаться от любого намёка, что я не права и что не надо было убегать.

Он на мгновение опускает взгляд, потом снова смотрит на меня, но произносит совсем не то, что я ожидала:

— Повелителю стало хуже.

Эти слова пробивают меня насквозь, и весь мой гнев затухает, как пламя, на которое плеснули ледяной водой.

— Что?

— Рана открылась, — говорит он тихо и вздыхает. — Он попытался подняться и догнать вас.

Я закрываю глаза.

Конечно.

Разумеется.

Упрямый, несносный, невозможный дракон.

— И что вы от меня хотите?

Лекарь молчит несколько секунд, и это молчание звучит почти как укор, которого я так боялась.

— Он не подпускает никого, — наконец произносит он. — Но вас, возможно, подпустит.

Я горько усмехаюсь:

— Как удобно.

— Госпожа…

— Что «госпожа»?! — Обрываю я и тут же понимаю, что срываю злость на ни в чем неповинном человеке: — Простите. Я… я не должна на вас кричать.

Лекарь смотрит на меня внимательнее, и в его глазах впервые появляется не только почтение или осторожность, но и что-то человеческое. Наверное, жалость?

— Вы не обязаны его прощать, — говорит он неожиданно. — Но сейчас ему нужна помощь.

Эта фраза добивает меня окончательно. Потому что это правда.

Я могу злиться, могу не прощать, могу ненавидеть его решение, его ложь, его сделку с тёмными магами, но я не могу стоять здесь и ждать, пока он умрёт, потому что я слишком гордая и мне больно от его поступка.

— Хорошо, — говорю я.

Лекарь сразу разворачивается, и я иду за ним, чувствуя, как с каждым шагом внутри меня снова собирается та холодная, рабочая собранность, которая всегда приходила, когда рядом был больной.

Каэлгард лежит на кровати, но при моём появлении сразу открывает глаза.

Он бледнее, чем был. Слишком бледный для того, в чьих жилах должен течь огонь. Повязка на боку снова потемнела, а пальцы правой сжаты в кулаки до белизны и без того бледной кожи.

— Зачем ты позвал меня? — спрашиваю я с порога чужим голосом

Он смотрит на меня долго, и в его глазах столько боли, что я готова отвернуться, не вынеся её.

— Я не звал!

— Конечно, — киваю я и подхожу ближе. — Ты ведь у нас гордый умирающий дракон. Это лекарь позвал.

Его губы едва заметно вздрагивают, будто он хочет улыбнуться, но сдерживается

— Миана…

Но я не хочу слышать от него ни извинений, ни оправданий, вообще ничего, так что я обрываю его:

— Молчи!

Он замолкает.

И от этого мне почему-то становится ещё больнее.

Я подхожу к кровати, откидываю край повязки и заставляю себя не смотреть ему в глаза. Рана действительно открылась. Не полностью, но достаточно, чтобы кровь снова сочилась по краям, смешиваясь с остатками мази.

— Ты пытался встать? — спрашиваю я.

Он кивает с таким важным видом, словно пообещал всем богам больше никогда мне не врать, и не врёт теперь:

— Да.

— Зачем? За мной?

Каэлгард не отвечает, но мне и не нужно, я и без его слов знаю ответ.

Я резко выдыхаю, беру чистую ткань из рук лекаря и прижимаю к ране сильнее, чем необходимо. Он морщится, но не издаёт ни звука.

— Терпи, — говорю я со всей злостью, на которую только сейчас способна. — Ты же повелитель. У вас, кажется, нет права на жалость.

Лекарь за моей спиной замирает. Каэлгард тоже. Эти слова ударяют точно туда, куда я целилась, и мне должно стать легче, но не становится. Только хуже.

— Я заслужил, — тихо говорит он.

— Не спорю.

Я обрабатываю рану, смываю кровь, снова чувствую под пальцами остатки чужого холода, но сейчас его меньше. Мой отвар и моя кровь действительно сделали своё дело. Значит, я могу помочь. Значит, должна помочь, даже если не хочу.

Хотя кому я вру? Хочу, хоть от этого внутри всё скручивается в тугой узел.

— Ты всё равно пришла, — произносит Каэлгард хрипло, будто ищет брешь в моей обороне, что я выстраиваю от его слов и взглядов.

— Не льсти себе, — отвечаю я, не глядя на него. — Я пришла не к тебе. Я пришла к пациенту.

— А если пациент это я?

— Тогда такому пациенту особенно стоит помалкивать!

Он тихо выдыхает, и я понимаю, что ему больно, поэтому смягчаю движение, хотя тут же злюсь на себя за эту слабость.

Лекарь подаёт мне новую повязку, и я работаю молча. Промываю. Прикладываю компресс. Завязываю. Всё правильно, всё спокойно, всё так, как надо. Только руки иногда предательски дрожат, и Каэлгард видит это.

Конечно, видит.

— Я не отдам тебя, — говорит он вдруг.

Я замираю, на глазах выступают предательские слёзы, которые я пытаюсь сморгнуть незаметно, часто моргая.

— Ты уже попытался, — укоряю его упрямо.

Он закрывает глаза, будто я ударила его, но находит в себе силы продолжать:

— Тогда я не знал тебя.

— А это должно всё исправить?

— Нет, — признаёт он. Ответ короткий и честный, и от этого мне становится нечем его добить.

— Я не знаю, можно ли такое прощать, Каэлгард. — Тоже стараюсь быть предельно честной. В груди будто шторм завывает, сметает всё на своём пути.

Дракон вздыхает:

— Я знаю.

Я удивлённо смотрю на него, но яд продолжает сочиться в голосе:

— И что же ты знаешь?

— Что нельзя требовать прощения за такое. Я не знаю простил бы я сам или нет.

После его слов наступает какая-то пронзительная тишина. Лекарь осторожно отходит к столу, делая вид, что сортирует пузырьки, хотя я прекрасно понимаю: он слышит каждое слово.

— Тогда чего ты хочешь? — спрашиваю я.

Каэлгард долго смотрит на меня, и впервые за всё время я не вижу в нём ни повелителя, ни дракона, который привык получать своё. Только усталого, раненого и виноватого мужчину, который не знает, как вымолить прощение, хоть и понимает, что не достоин его.

— Чтобы ты осталась жива, — говорит он. — Даже если ненавидишь меня и никогда не простишь.

У меня болезненно сжимается горло. Я не могу его ненавидеть после того, как он спас меня и был так добр и заботлив. И я всё-таки остаюсь рядом с ним. Во-первых, потому что я нужна ему, я лекарь и могу помочь. А во-вторых, потому что какая-то упрямая часть моего сердца не всё равно не может уйти, не может сделать вид, что мне всё равно.

Следующие несколько дней проходят так тихо, будто замок сам боится лишним звуком потревожить хрупкое равновесие, которое удерживается между мной и Каэлгардом. Мы словно попадаем с ним в какое-то безвременье, где ничего не происходит.