Что-то в сознании Флегонта Фреля резко поменялось. Мне было не совсем ясно что, но это ощущалось. Давно таким я не видел брата своего отца. Со времён появления проклятия точно.

- Погоди, Корин, - услышал, уже коснувшись ручки двери, и остановился, оборачиваясь.

Король подошел к шкафу и вынул из него невзрачную деревянную шкатулку.

- Не дашь ли ты мне каплю своей крови?

Вопрос удивил меня, но отказать было невозможно. Король спрашивал скорей из нашего с ним родственного положения. Мне же стало интересно, зачем?

Когда подошел к столу, на который дядя поставил открытый ларец, увидел в нём длинные прозрачные кристаллы в гнездах. Их было ровно двенадцать, и почти все кристально прозрачные, кроме нескольких. Два были желтыми, один чёрным и один тёмно-красным с чёрной серединой.

- Что это, дядя? – поинтересовался я.

- Артефакт, что сделал для меня магистр Сомерсет, - ответил брат отца. – Хочу знать, что с близкими мне людьми всё в порядке, где бы они ни находились.

Странный артефакт, надо признать. О таком я не слышал. Хотелось расспросить подробней, но чутье подсказало, что дядя не ответит.

Молча вынул некромантский кинжал и проколол большой палец, подав руку. Его Величество вынул один из прозрачных кристаллов и приложил к моему пальцу. Кровь тонкой струйкой впиталась в твёрдый минерал, наполняя его, до тех пор, пока он полностью не стал красным. Потом, когда я уже забрал руку обратно, его изнутри покрыла чернота, делая будто обсидан[1], непроницаемым и полностью чёрным. Что это значило, я не понимал, и почему-то не хотел знать.

- Спасибо. Иди, Корин, - разрешил Флегонт Фрель покинуть кабинет.

…

От короля мой путь лежал в апартаменты королевы. Перед тётей мне было стыдно, и встречаться не хотелось, но не появиться я не мог.

Королеву застал за рукоделием и решением благотворительных вопросов с фрейлинами. Как только появился, всех посторонних выпроводили. В будуаре осталась только тётя Мишель и тётя Августа. Обе сестры смотрели на меня так, будто собирались хоронить кого-то, потом «поднимать» и снова хоронить. Судя по всему, я недооценил масштабов той головомойки, которую мне приготовили родственницы.

Поприветствовав и поцеловав тётушкам руки, я выразил положенные слова радости в связи с положением королевы и пожелал крепкого здоровья. Когда формальности были соблюдены, вдруг понял, что у меня нет ни слов, ни идей, что делать и говорить дальше. Давно я не испытывал такого тягостного взгляда тёток на себе.

- Как тебе не стыдно! – по слогам, выразительно, сказала мне леди Миарани, первой не выдержав молчания, сверкнув глазами и пристукнув красивой тростью, которую теперь носила постоянно для опоры. – Как ты мог так низко поступить, Корин?

Королева лишь кивнула, и мне показалось, что в её глазах блеснули слёзы.

- Мне очень жаль, тётушки. Правда! – извиняться мне сегодня пришлось уже второй раз, и, видимо, не последний.

- Будь ты младше, я бы тебя выпорола розгами и заперла в комнате на несколько дней! Но ты уже не маленький, и ожидать от тебя такого казалось невозможным! Решение Патрисии, воспринимающей статус принцессы как личное достижение, перетасовать пары на балу с целью продемонстрировать свою власть, не должно было влиять на твой выбор. Никто не препятствовал тебе действовать по своему усмотрению и не стал бы возражать. Однако ты отчего-то решил пренебречь леди Лейяной, о которой просил передо мной же! - тётя возмущенно поджала губы. – Я и королева вовсю расхваливали тебя ей, пытались поспособствовать всеми силами развитию ваших отношений… Да я на преступление против совести пошла, чтобы дать вам возможность побыть наедине в охотничьем доме! И что теперь?

Я стоял молча, давая возможность леди выплеснуть всё своё возмущение по отношению ко мне. Сейчас возражать и оправдываться не имело смысла, иначе женский гнев разгорится ещё больше. Поэтому предпочёл молча выслушивать обвинения.

- Надеюсь, тебе всё-таки хватило совести и чести не совратить девочку, и в прошлый раз ты мне сказал правду! Или зуд в охальном месте так расплавил мозги, что ты решил поиграть с её чувствами, как последний мерзавец?

Королева предпочитала молча слушать выговор сестры. По её виду я понял, что она согласна с каждым словом. Глаза тёти Мишель, что была мне как мать, всё-таки наполнились слезами, а подбородок начал дрожать.

- Тётя Августа, я сказал вам правду! И не делал того, в чём вы меня подозреваете и обвиняете. Мне пришлось уделить время Патрисии, так как это было необходимо для дела. Герцог Истед должен был предупредить Лею об этом… но она не стала слушать.

- Ты считаешь, что это оправдывает тебя? – задала тётка вопрос.

- Конечно же, нет, - признал я.

- Ты совсем как… - губы королевы дрогнули от эмоций, - Как твой дядя! Он тоже считал, что ради высших королевских целей можно в чём-то пренебречь чувствами других. Это ошибка!

Я видел, насколько расстроена тётя. Если старшая сестра эмоции выплескивала в гневе, то младшая была более ранима и просто тихо плакала. Слышал, что женщины в «положении» более эмоциональны, но тут, похоже, дело было ещё и в прошлом.

Тётя заменила мне мать, когда той не стало, и я неплохо её знал. Она действительно переживала обо мне.

Опустившись на колени рядом, я обнял тонкий стан. Хоть мне и не положено было проявлять таким образом эмоции по отношению к монаршей особе, для меня это была прежде всего почти матушка.

- Тётя, я всё исправлю, - пообещал ей тихо.

Маленькая ладошка опустилась мне на голову, и почти невесомая рука стала гладить, жалея и утешая.

- Как же так? – риторически спросила она меня. – Я же всю жизнь пыталась тебе объяснить, что нет никого важнее, чем любимые люди. Не совершай наших ошибок, Корин…

Отец воспитывал меня весьма жёстко. Смысл девиза нашего дома «Неподвижен в подвижном» я понял ещё в восемь лет, когда потерял мать. Отец горевал, но никому не показал своей боли. Не дал себе ни дня, чтобы оплакать потерю женщины, что любил. Он оставался таким же твёрдым и несокрушимым и в день всеобщего траура и похорон. Таким он хотел видеть и меня.

С четырёх лет у меня были учителя и обязательные тренировки. Он контролировал моё воспитание и обучение, вмешиваясь сам по минимуму. Порой мне приходилось очень трудно, но герцог вбил в меня понятие ответственности и долга. Внушил, что я всегда должен быть сильным, умным и расчётливым.

Я не жаловался, пытался соответствовать, старался и хотел быть похожим на него. Отец был правой рукой брата-короля, его мечом и опорой, тем, кого боялись порой больше, чем дядю. Казнь королевы он совершил сам, не дрогнув и не усомнившись.

Я понимал, почему он не позволяет себе проявлять чувств даже с близкими людьми. Но порой мне это казалось неправильным. Любовь и ласку я получал от своей тёти, что была мне сначала няней, а потом стала почти матерью. Даже родная мать не уделяла мне столько внимания и заботы, как она. Тетя Мишель лечила мне ссадины и синяки после тренировок. Находила слова, чтобы подбодрить, когда я терял уверенность в себе. Успокаивала, когда было страшно и кошмары дворцового переворота преследовали в детстве по ночам. Смешила, когда хотелось плакать, но было нельзя. Подсовывала сладости, когда был наказан, чтобы утешить. И всё это делала тайком, ибо герцог Тенебрей не приветствовал чересчур мягкого отношения к своему наследнику.

Если отцу я был благодарен за воспитание и характер, то тёте – за тепло и ласку. Именно благодаря ей я понял, что женщина может наполнить твою жизнь светом в беспросветную темень и согреть теплом, когда холодно.

Герцогиня Мариэн была другой - сдержанной, величественной, такой же отчужденной, как отец. Они были под стать друг другу – идеальной герцогской четой. Она была настоящей герцогиней - всегда немного снисходительной, но твёрдой в решениях и во всех остальных вопросах. Мама сама учила меня истории и этикету, прививала традиции и уважение к старшим. Праздники в герцогстве в её правление всегда проходили памятно и в особой атмосфере. Она умела создавать впечатление и эмоции. И любила меня по-своему, проявляя свою любовь в создании комфорта и уюта.