Он играет грязно. Но я не сдамся. Ни за что. Сева получит по заслугам.

Я остаюсь одна, тишина звенит в ушах. Квартира сразу стала слишком большой. Слишком тихой. А я схожу с ума. Прижимаю пальцы к вискам, кажется, если надавить сильнее, мысли перестанут разрывать меня изнутри. Но они только глубже впиваются, как корни ядовитого растения.

Тело еще помнит все прикосновения Виктора. Горячие ладони на бедрах, губы на шее, шепот в темноте. Его имя обжигает изнутри. Я закрываю глаза и сразу вижу его: смущенную улыбку, когда он первый раз коснулся меня; темные ресницы, отбрасывающие тень на скулы; как он стискивал зубы, когда злился. Его робкое «Люблю».

Глупость. Я должна вычеркнуть его. Стереть эти воспоминания, как случайный рисунок на песке. Но тело помнит то, что разум запрещает. Кожа до сих пор горит там, где его пальцы оставляли следы. Губы будто обожжены его поцелуями. Даже сейчас, когда страх сжимает горло, низ живота предательски сжимается от мысли о нем.

Это неправильно. Я старше. Умнее. Опытнее. Должна контролировать себя. Но чем сильнее я пытаюсь вытолкнуть Виктора из головы, тем ярче всплывают моменты. Как он шептал «Ты невероятная», целуя внутреннюю сторону бедра. Его взгляд в темноте, пропитанный не просто страстью. Чем-то гораздо глубже и искреннее, от чего становится страшно.

Сева не простит, надо его остановить. Я хватаю телефон, набираю номер мужа. Но вместо гудков слышу, что абонент временно недоступен.

Черт. Черт!

Бросаю телефон на диван, схожу с ума от бессилия. Тело дрожит, хотя в квартире душно. Я встаю, начинаю метаться по комнате кухня, окно, коридор, снова кухня. Останавливаюсь перед зеркалом.

Отражение бледное, с растрепанными волосами, с глазами, полными ужаса. Кто эта женщина?

Не надо, остановись. Но сердце бьется в бешеном ритме, будто хочет вырваться и сбежать.

Я беру себя в руки и возвращаюсь в комнату. Снова набираю номер Севы. Бесполезно… Пальцы сами собой листают контакты, останавливаются на имени «В.» Я зажмуриваюсь.

«Позвони ему. Скажи, что боишься. Попроси вернуться.» — шепчет внутренний голос.

Но вместо этого я швыряю телефон на диван. Он подпрыгивает и затихает.

Я ненавижу себя за эту слабость. За то, что не могу вырвать его из мыслей. За то, что каждый раз, когда он рядом, мир сужается до точек соприкосновения наших тел. Закусываю губу до боли. Потому что слишком хорошо понимаю, что будущего нет.

Виктор уйдет. Рано или поздно. Когда поймет, что я не смогу родить. Не хочу переживать это. Не хочу снова боли и потерь.

Но знание не охлаждает пылающую внутри жажду. Наоборот, от мысли, что все это временно, хочется цепляться за каждую секунду, украденную у здравого смысла.

Голова раскалывается. Надо успокоиться. Надо думать. Но мысли, как стая испуганных птиц, мечутся, бьются о череп. Я падаю на диван, прижимаю колени к груди. Тело ноет и от пережитой страсти, и от страха. Виктор... Я закрываю глаза. Всего час назад его руки были на мне, и мир казался простым. Теперь он рухнул.

Нахожу на ощупь телефон и стискиваю в руке, вторую ладонь прижимаю к груди и чувствую, как сердце колотится, будто просит отпустить. Но я не могу. Даже сейчас, когда все рушится, я тону в нем. В наших таких странных и невозможных отношениях. И самое страшное, что часть меня даже не хочет всплывать.

Глаза слипаются, хотя я не хочу спать. Нельзя спать, но усталость накрывает, как черная волна. Последнее, что я чувствую холодный экран телефона в ладони и проваливаюсь в темноту.

Утро наступает жестоко и не отвратимо. Голова по-прежнему раскалывается, будто кто-то вколотил в виски раскаленные гвозди. Я резко сажусь на диване, смахивая с лица слипшиеся волосы. Солнечный свет режет глаза.

Телефон. Где телефон?

Он валяется на ковре, экран усеян уведомлениями. Ни одного звонка от Севы. Зато десять пропущенных от Антона.

«Что-то не так» — ритмично бьется в груди, но я не готова услышать что.

Я вскакиваю и ухожу в ванную, чтобы привести себя в порядок и очистить голову от ненужного хлама. После чувствую себя почти нормальным человеком. Осталось только выпить кофе. Крепкого без молока и сахара, а если не поможет, еще и таблетку от головной боли.

На кухне наливаю кипяток в чашку, ложка громко брякает о керамику. Размешиваю и делаю первый глоток. Горький, обжигающий, бодрящий. То, что надо.

Держу телефон в дрожащей руке и набираю номер Антона.

— Ну, наконец-то! — раздается в динамике голос друга.

— Антон, что случилось?

— Треш какой-то, — он выдыхает, и в его тоне столько напряжения, что у меня холодеет спина. — Власова забрали в полицию.

Чашка выскальзывает из пальцев, разбивается о пол. Горячий кофе брызгает на ноги, но я даже не чувствую ожога.

— Что?

— Ночью. Его обвиняют в нападении. Лера, ты что-то знаешь об этом?

Губы немеют. В голове всплывает вчерашнее: Виктор, вставший между мной и Севой. Его сжатые кулаки. Их драка

— Нет, — ложь вылетает сама собой. — Ничего.

Черт.

— Антон, я… — голос срывается. Нет, я не могу сказать правду. Если это вылезет наружу моя карьера, репутация, все, что строила годами, рассыплется в прах.

— Лера?

— Я скоро приеду, — резко обрываю разговор и сбрасываю звонок.

Телефон падает на стол. Я смотрю на осколки чашки на полу. Так же, как и моя жизнь, да?

Надо ехать. Надо что-то делать. Но страх парализует.

Если это Сева, то Виктору не справиться. А если я вмешаюсь, то сгорю сама.

Медленно опускаюсь на колени, начинаю собирать осколки. Один из них впивается в палец, выступает капля крови. Больно… Хоть что-то чувствую.

Быстро собираюсь, вызываю такси и выхожу из квартиры, не замечая, как захлопывается дверь. Обычно дорога занимает сорок минут, сегодня долетаю за полчаса.

Прямо скорая помощь. Жестокая ирония.

Вхожу в здание интерната и сразу сворачиваю к тренерской. Распахиваю дверь. Антон сидит, сжав телефон в кулаке, лицо каменное. Тимофей нервно теребит сережку в ухе. Даже Борис, обычно невозмутимый, ходит из стороны в сторону.

— Удалось что-то узнать? — голос звучит чужим, слишком высоким.

Антон поднимает на меня взгляд.

— Не много. Избил кого-то... Статья 111.

— Черт... — слово вырывается само, и я кусаю губу, чтобы не выдать больше.

— Отец Виктора скоро приедет. Поедем в отделение, — Антон встает, засовывает телефон в карман.

Я делаю шаг вперед.

— Можно мне с вами?

Он замирает, изучает мое лицо.

— Зачем?

Потому что это я виновата. Потому что он защищал меня. Потому что...

— Пожалуйста, это важно...

Решетка на окне рассекает лунный свет на полосы. Они дрожат на бетонном полу, будто пытаются убежать. Сосед — здоровый детина с перебитым носом — бьет кулаком в стену, матерится сквозь зубы.

"Сука, мусора... Повязали."

Я сижу на лавке, спиной к стене. Тело ноет: ребра, плечо, скула. Сева бил жестко. Но боль ничто по сравнению с этим гнетущим чувством в груди. Лера одна. Сева на свободе. А я здесь.

Закрываю глаза. Вспоминаю ее испуг, растерянность, эту дрожь в голосе. "Зря ты это сделал, Виктор..."

Не зря. Я не жалею. Даже сейчас.

Прикрываю глаза, но не получается уснуть. Все время думаю о Лере. Только бы все было хорошо. Надо было предупредить хотя бы Антона Сергеевича. Но она вряд ли хочет, чтобы эта ситуация вышла на всеобщее обозрение.

Утро наступает, начинается суета за дверью. Меня задержали на сорок восемь часов, Сева и правда написал заявление, будто я на него напал и избил до полусмерти. Но я-то знаю, что все это фарс.

Сосед внезапно замолкает. Прислушивается.

— Власов! — хриплый голос за дверью. — Выходи с вещами!

Сердце срывается в галоп. Отец?