Вик говорит еще. Говорит о любви. О нашей любви. Показывает нашу общую фотографию, ту, где мы смеемся, прижавшись щеками друг к другу. Он умоляет любого, кто меня увидит, сообщить. Умоляет меня вернуться. Признается в любви на весь мир. На всю страну.

Я рыдаю. Тихо, безутешно, не обращая внимания на окружающих.

— Свет, что случилось? — Катя наклоняется ко мне, ее лицо искажено беспокойством. — Это же… Боже, это же ты? — она смотрит на экран, где застыла моя улыбающаяся фотография, а потом на мое заплаканное лицо.

— В прошлой жизни, — выдыхаю я, давясь слезами.

Катя смотрит то на меня, то на телефон, где Виктор уже замолкает, просто бессильно опуская голову на руки.

— Да ты с ума сошла? — шепчет она, пораженно. — Позвони ему немедленно! Смотри, как он тебя любит! Да и ты, судя по всему, тоже.

Я качаю головой, вытирая ладонью мокрое лицо.

— Нет. Я не могу. Не должна. Я… я испорчу ему жизнь.

Катя хватает меня за запястье.

— Ну и дура! Если такая любовь выпадает за нее держаться надо зубами и когтями! А ты… ты просто сбежала. Посмотри на него! Ты ему жизнь уже испортила! Верни ему себя, идиотка!

Она тычет пальцем в экран, где трансляция уже закончилась, но в голове у меня до сих пор стоит его голос. Его надломленный, отчаявшийся голос.

Я поднимаю на нее заплаканные глаза. И впервые за все это время щит трескается по-настоящему. Не от боли одиночества, а от осознания чудовищной ошибки.

А что, если Катя права?

Три дня. Три долгих, мучительных дня прошло с того момента, как Кот выложил это чертово видео. Три дня мы тонем в море абсолютно бесполезных сообщений. «Я видел девушку похожую в Перми!», «У меня соседка Лера, но ей 65 лет», «Это розыгрыш?». Ни одной реальной зацепки, ни одной крохотной ниточки, за которую можно было бы ухватиться.

Я сижу на полу в зале, прислонившись спиной к холодной стене, и листаю эти сообщения на телефоне Кота. Каждое новое «похожая» отзывается во мне вспышкой бешеной надежды, которая гаснет быстрее, чем вспыхнула, оставляя после себя горький пепел разочарования.

— Ничего интересного, — вздыхает Кот, откладывая свой телефон. Он выглядит почти так же измотанно, как и я. — Одни фрики и тролли.

Во мне что-то щелкает. Я срываюсь с места, подхожу к тяжелой груше, висящей в углу комнаты. Я ее повесил для тренировок, но так и не начал тренироваться, а теперь начинаю бить.

Колочу по груше без перчаток, что есть сил, до тех пор, пока костяшки не сдираются в кровь. Я бью, пока не перехватывает дыхание, а в глазах не темнеет от напряжения. Я бью, как будто это не кусок кожи, наполненный песком, а все то дерьмо, что случилось. Но это не приносит облегчения. Только выкачивает последние силы. Я останавливаюсь, опираясь о грушу лбом, тяжело дышу. Руки горят огнем. А боль внутри никуда не девается.

— Все, хватит, — тихо говорит Кот. — На сегодня все. Завтра продолжим.

Я молча киваю, не в силах вымолвить ни слова. Кот уходит, оставляя меня одного. Падаю на диван и звоню отцу.

— Ну что? — спрашиваю без предисловий.

— Сын, порадовать пока нечем, — вздыхает он. — Но мы не сдаемся.

Я бросаю трубку, не прощаясь. Одеваюсь и иду в ближайший магазин. Покупаю бутылку самого дешевого вискаря и возвращаюсь домой. В квартире темно и пусто. Захлопываю дверь, откручиваю крышку и делаю несколько жадных глотков. Жидкий огонь обжигает горло, спускается в желудок, но не может растопить лед внутри.

Я пью. Пью, сидя на полу в гостиной, прислонившись к дивану. Позволяю себе наконец утонуть в этом горе без остатка. Чтобы завтра с новыми, пусть и вымученными силами, начать все сначала. Отступать я не собираюсь. Ни за что.

Бутылка постепенно пустеет. Сознание становится мутным, тяжелым. Я доползаю до спальни и падаю на кровать. На сторону Леры. Зарываюсь лицом в подушку, на которой она спала. Ее запах давно выветрился, смешался с пылью и одиночеством. Но я вдыхаю изо всех сил, отчаянно пытаясь уловить хотя бы призрачный шлейф ее духов, ее кожи.

Проваливаюсь в тяжелый, пьяный, беспокойный сон. Снятся кошмары. Бесконечные коридоры, в которых я бегу и не могу ее догнать. Ее силуэт, уплывающий в туман. И сквозь это марево… я начинаю чувствовать что-то другое. Легкие, невесомые касания в моих волосах. Кто-то проводит пальцами по моей голове, по виску. Так нежно, так бережно.

Я улыбаюсь во сне, не открывая глаз. Мне снится сон. Хороший сон. Такого не было с тех пор, как Лера ушла. Я чувствую ее всеми клеточками своего организма.

— Любимая, не уходи, — бормочу я спросонья, глупость пьяного человека, верящего в мираж.

И сквозь сон я слышу ответ. Тихий, как шелест листьев, но такой родной и до боли знакомый, что сердце замирает даже в бессознательном состоянии.

— Я тебя больше не оставлю.

— Обещаешь? — мычу я, цепляясь за этот сладкий обман.

— Клянусь.

Это ее голос. Ее настоящий голос. Он звучит так близко, прямо у моего уха. Теплое дыхание касается кожи. Я замираю. Даже сквозь алкоголь и сон мой мозг кричит, что это невозможно. Но… я чувствую ее запах. Слабый, едва уловимый, но он здесь.

Я медленно, боясь спугнуть видение, распахиваю веки. В полумраке комнаты, в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь щели в шторах, я вижу Леру.

Она сидит на краю кровати и смотрит на меня. Ее глаза блестят в темноте, на губах нежная, робкая, почти невесомая улыбка. Проходит секунда. Две. Я даже дышать перестаю.

— Доброе утро, — шепчет Лера.

Мой мозг отказывается верить. Я втягиваю носом воздух, снова ловя ее запах. Это не сон.

— Ты… — мой голос скрипит, как ржавая дверь. — Вернулась?

Она чуть заметно кивает, и по ее щеке скатывается слеза.

— Не рад?

Из моей груди вырывается что-то среднее между рычанием, смехом и криком. Я не помню, как это произошло, но я уже не лежу. Я уже прижимаю Леру к себе так сильно, что, кажется, сломаю. Но она не сопротивляется, а лишь обвивает мою шею руками и прижимается ко мне еще крепче.

— Иди сюда! — хриплю я, зарываясь лицом в ее шею, вдыхая ее аромат, и понимая, что мой мир, наконец-то, снова обрел свою ось.

Тишина в комнате густая, бархатная, нарушаемая лишь нашим сбивчивым дыханием и бешеным стуком двух сердец, сливающихся в один трепещущий комок счастья и боли. Губы Виктора находят мои не сразу, сначала он прикасается ко лбу, к векам, смахивает влажную прядь с моей щеки, словно заново узнает мое лицо, которое, кажется, уже успел забыть за эти бесконечные недели разлуки.

— Виктор… — вырывается у меня сдавленное, больше похожее на стон.

— Тихо, — шепчет он в ответ, и его голос дрожит. — Ничего не говори. Просто… дай мне чувствовать, что это ты. Что это не сон.

И тогда его губы наконец касаются моих. Это не стремительный, жадный поцелуй, а медленный, бесконечно нежный, исследующий. Поцелуй-вопрос, поцелуй-мольба, поцелуй-прощение. В нем вся тоска, все недосказанное, вся ярость от разлуки и ликующий, оглушительный восторг от возвращения. Я отвечаю ему с той же мерой отчаяния и нежности, впиваюсь пальцами в его волосы, прижимаюсь к нему так близко, как только могут выдержать наши тела. Мы дышим друг другом, как утопающие, впервые сумевшие глотнуть воздух.

Его руки скользят по моей спине, не решаясь поверить в реальность происходящего, а потом хватают меня крепко, почти больно, прижимают к себе, и я чувствую, как дрожит все его тело. В этом объятии нет страсти, есть потребность убедиться, что я не исчезну. Что я настоящая.

— Я здесь, — шепчу я, целуя его щеки, его сомкнутые веки, уголки его губ. — Я никуда не уйду. Прости меня. Прости, мой мальчик, прости…

Виктор не отвечает словами. Он отвечает руками, которые снимают с меня одежду с какой-то благоговейной, почти робкой медлительностью. Каждое прикосновение, как клятва, каждый вздох, как молитва. Когда мы остаемся совсем беззащитными друг перед другом, Вик отклоняется, чтобы посмотреть на меня, и в его глазах стоят слезы.