— Лер, ты как? — Голос мой звучит тише обычного, почти шепотом, чтобы не спугнуть. — Я ужин принес.

Она вздрагивает, словно возвращаясь из далекого путешествия, и оборачивается. Глаза ее еще немного заплаканы, но, когда она видит меня, по ее губам пробегает та самая, редкая пока еще улыбка. Моя личная победа.

— Спасибо. Но я не голодна, правда, — ее голос тихий, уставший.

Ставлю поднос на тумбочку и подхожу к ней, сажусь рядом. Беру ее руку, холодную на ощупь, и согреваю в своих ладонях.

— Тогда придется кормить тебя с ложечки, как маленькую, — говорю я, стараясь, чтобы в голосе звучала только шутливая нежность, а не та буря, что бушует внутри меня.

Она слабо улыбается снова, качая головой.

— Я серьезно, Вик. Не могу. Комок в горле.

Надо ее растормошить. Вытащить из этой пустоты. Я беру с тарелки пухлую, темно-синюю виноградину. Она прохладная и упругая на ощупь.

— Хорошо, — говорю я мягко, но настаиваю. — Хоть одну. Самую маленькую. Иначе я тут с целым подносом останусь, мама меня засмеет.

Мой тон, кажется, ее немного размягчает. Она бросает короткий взгляд на ягоду у меня в пальцах, потом на меня. Я ловлю ее взгляд и держу его, стараясь передать ей хоть каплю своего спокойствия. Моего — которого на самом деле кот наплакал, но для нее я могу его изображать. Я могу все для нее.

— Виктор… — она снова хочет отказаться, но я уже мягко подношу виноградину к ее губам, слегка касаясь ими.

— Ш-ш-ш… просто попробуй.

Она нехотя открывает рот, и я кладу ягоду ей на язык. Наши взгляды сцеплены. Она медленно жует, и я слежу, как напряженные мышцы на ее шее расслабляются.

— Ну как? — спрашиваю я шепотом.

— Сладкая, — так же тихо отвечает Лера, и в ее глазах появляется что-то живое, осознанное. Она здесь, со мной.

— А это? — я отламываю маленький кусочек сыра, кремового, с плесенью, который она любит. — Твой любимый.

На этот раз открывает рот уже без моих уговоров. Ее губы слегка касаются моих пальцев, и по спине пробегает ток. Я кормлю ее, и это чувство невероятной близости, этой простой заботы, заставляет сжаться что-то внутри меня. Я чувствую себя ее защитником, ее опорой. Тем, кто может дать ей то, в чем она так нуждается.

— А теперь хлеб. Чтобы сыр не скучал, — говорю я, и Лера наконец-то издает короткий, сдавленный смешок. Этот звук дороже всякой музыки.

Я отламываю крошечный кусочек хлеба, макаю его в оливковое масло с травами и снова подношу к ее губам. Она покорно ест, и я вижу, как понемногу уходит та острая, испуганная скованность, что была в ее плечах.

— Теперь твоя очередь, — вдруг говорит Лера, и в ее глазах появляется огонек. Она берет с тарелки виноградину и с какой-то трогательной серьезностью подносит ко мне.

Я открываю рот, и она кладет ягоду мне в рот. Ее пальцы дрожат, но Лера не отводит взгляда. Я медленно жую, не отпуская ее взгляд, и чувствую, как по телу разливается тепло. Мы не просто едим. Мы говорим на языке этих тихих прикосновений, этого обмена едой. Мы восстанавливаем то, что было надломлено.

— Еще? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло.

Она кивает. Мы продолжаем молча. Виноград. Сыр. Еще хлеб. Она уже сама тянется к тарелке, берет кусочек, потом кормит меня. Комок в горле исчез. У обоих.

Когда на тарелке почти ничего не остается, она откидывается на подушку, и на ее лице появляется румянец.

— Спасибо, — шепчет Лера. — Я не думала, что смогу.

— Я знал, — отвечаю я, убирая поднос в сторону и снова устраиваясь рядом с ней. — Я всегда буду знать, что тебе нужно.

Она пристраивается ко мне боком, кладет голову мне на грудь, а я обнимаю ее, чувствуя под тонкой тканью футболки биение ее сердца. Оно бьется часто-часто, как у пойманной птицы.

— Ты с ними сильно ругался? — шепчет в мою майку.

— Нет. Обычный разговор. Отец все понял. Он на нашей стороне.

— А мама?

— Мама… Мама боится. Но она всегда боится. Ничего.

Мы молчим. Я глажу ее волосы, вдыхая запах своего шампуня с ее запахом — сладким, едва уловимым. Это сводит меня с ума. Мое тело отзывается на ее близость глухим, нарастающим гулом, но я заставляю себя дышать ровно. Сейчас не время для страсти. Сейчас время для чего-то большего.

— Я так боюсь, Вик, — внезапно вырывается у нее, и ее пальцы вцепляются в мою майку. — Что, если он… что, если мы…

— Ничего, — перебиваю я ее твердо, целуя макушку. — Я с тобой. Никто тебя не тронет. Я обещаю.

Медленно касаюсь ее губ пальцами. Лера замирает, смотря на меня широко раскрытыми глазами, в которых уже нет страха, а есть лишь ожидание и тихая преданность.

Я медленно, давая ей время отстраниться, наклоняюсь и касаюсь ее губ своими. Поцелуй получается не страстным, а бесконечно нежным, исследующим, утешающим. Это вопрос и ответ одновременно. Это «ты здесь?» и «я здесь».

Она отвечает мне так же мягко, ее рука поднимается и касается моей щеки. Ее пальцы дрожат, но в этом нет неуверенности — в этом трепет. Тот самый, что бывает только тогда, когда прикасаешься к чему-то бесконечно дорогому и хрупкому.

Я отрываюсь от ее губ и переключаюсь на щеки, на веки, на влажные пряди вол у висков, целую следы высохших слез. Целую ее боль, ее страх, ее прошлое, желая заменить все это собой. Своей любовью. Своим настоящим.

— Я так тебя люблю, — вырывается у меня шепотом. Слова, которые я до нее никому не говорил по-настоящему. — Так сильно, что самому страшно.

— Я знаю, — отвечает она, и ее голос звучит тверже. — Я тебе верю.

Лера сама находит мои губы для поцелуя, и на этот раз в нем просыпается первый проблеск не страсти, а жажды. Жажды близости, подтверждения, что мы живы и мы вместе.

Мои руки скользят под ее футболку, ладони ложатся на теплую, шелковистую кожу спины. Лера вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется, а, наоборот, прижимается ко мне еще ближе. Я чувствую каждую клеточку своего тела, каждое нервное окончание, и все они кричат о ней.

— Ты уверена? — задаю я последний, уже почти формальный вопрос, глядя ей в глаза. Я никогда ни в чем не хочу ее принуждать.

В ответ она лишь молча снимает с меня майку. Ее пальцы скользят по моей груди, и мурашки бегут по коже. В ее глазах — не тень сомнения, а чистое, ясное желание. И доверие. Бесконечное доверие, которое я обязан оправдать.

Мир сужается до размеров этой комнаты, до шепота кожи, до прерывистого дыхания, до теней от огней улицы на потолке. Каждое прикосновение лишено спешки, оно исследующее, благодарное, исцеляющее. Я будто заново открываю ее тело, а она мое. Мы не занимаемся сексом. Мы узнаем друг друга, отдавая друг другу все те кусочки души, что были отняты и искалечены другими.

Это медленно, трепетно и до слез искренне. Когда Лера обнимает меня, вжимаясь в меня всем телом, я чувствую не просто физическое единение. Я чувствую, как наши страхи и боль растворяются, уступая место чему-то теплому, светлому и невероятно прочному. Как возникает та самая связь, про которую говорят «одна душа на двоих».

И когда в конце концов мы замираем, сплетясь воедино, дрожа и пытаясь отдышаться, я не чувствую просто удовлетворения. Я чувствую… покой. Ее голова лежит у меня на плече, мое дыхание медленно выравнивается в такт ее дыханию.

Я натягиваю на нас одеяло и прижимаю ее к себе, целуя в мокрый от пота лоб.

Она уже почти спит, изможденная эмоциями и любовью, когда я слышу ее сонный, заплетающийся шепот:

— Спасибо, что забрал меня…

— Я никому тебя не отдам, — отвечаю я так же тихо. — Всегда. Спи, моя хорошая. Я здесь.

Она засыпает с легкой улыбкой на губах. А я лежу, слушаю ее ровное дыхание и понимаю, что отступать нам уже некуда. И нечего. Только вперед. Только вместе.

Просыпаюсь от легкой, настойчивой вибрации. Открываю глаза. Солнечный свет робко пробивается сквозь щели в шторах. Протягиваю руку на другую половину кровати, она пуста и уже холодная. Виктора нет. Сердце на мгновение замирает от бессознательной тревоги. Куда он мог уйти?