Комната допросов.

Стол, три стула. На одном адвокат в строгом костюме, на другом — отец. Он сидит, откинувшись на спинку, руки сложены на груди. Лицо каменное. Только в глазах та самая стальная жила, которую я знаю с детства.

— Садись, — говорит он.

Я опускаюсь на стул.

Адвокат раскладывает бумаги, начинает что-то бубнить про статью 111, про возможные варианты защиты. Но я не слушаю. Смотрю на отца.

— Ты бил его? — спрашивает он прямо.

— Да.

Не вижу смысла врать.

— Он первый замахнулся?

— На женщину — да.

Отец медленно кивает. Адвокат вздыхает.

— Виктор, это не самозащита. Ты вмешался в их семейный конфликт. Судья посмотрит на это как на...

— Он. Хотел ударить. Девушку, — перебиваю я. Голос звучит хрипло, но твердо.

Отец смотрит на меня долго. Потом поворачивается к адвокату.

— Какие варианты?

— Можно ходатайствовать о подписке, попробовать переквалифицировать на 115-ю, но придется…

— Нет, — резко говорю я. — Я не буду просить у него прощения.

Отец хмурится.

— Дело не в прощении. Я не могу допустить, чтобы мой сын сел.

— Я не сяду.

— Ты уверен?

Я сжимаю кулаки. Вокруг тишина. Я не знаю, что думает отец. Где-то в глубине души мне хочется, чтобы он понял меня и принял мою позицию. Но вряд ли это случится. Ведь сын-уголовник такое пятно на репутации семьи.

Отец встает и подходит к окну, смотрит на серое утро за решеткой.

— Хорошо.

Он поворачивается. В его глазах нет ни злости, ни разочарования. Там что-то другое.

— Но тогда мы играем по его правилам. И бьем в десять раз сильнее.

Адвокат нервно перебирает бумаги.

— У вас есть доказательства, что Всеволод поднял руку на жену? Свидетели?

Я молчу. Лера не захочет давать показания. Она боится.

— Нет. Только мои слова.

— Мы можем написать встречное заявление и снять побои? — хмуро спрашивает отец.

— Теоретически можем…

— Действуй, — он стискивает кулаки. — Вытащи моего сына отсюда, как можно скорее.

Адвокат что-то бормочет про "нарушение процедуры", а я смотрю на отца и впервые за эту ночь чувствую, что земля под ногами снова твердая.

Спустя пару часов меня и правда отпускают под подписку о невыезде. Забираю личные вещи и иду на выход. Хлопает железная дверь. Я стою на крыльце, щурясь от резкого дневного света. Ветер бьет в лицо, пахнет асфальтом и свободой.

За спиной адвокат, недовольный, с папкой под мышкой.

— Виктор, это самоубийство. Ты понимаешь, что, если не извинишься и не договоришься, он доведет дело до суда?

Я закуриваю. Дым вырывается резко, как мой ответ:

— Пусть доводит.

— Ты получишь реальный срок!

— А он получит меня.

Адвокат смотрит на меня, будто я сошел с ума. Я зажмуриваюсь от внезапного солнца, поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза, и в этот момент вижу их.

Антон Сергеевич стоит рядом с Лерой. Мое сердце делает глухой удар где-то в горле.

Она в простой черной футболке, руки сложены на груди, волосы слегка растрепаны. И глаза блестящие, слишком яркие.

Она пришла. Ради меня?

Тренер первым нарушает тишину:

— Ну что, герой, выковыряли тебя? — хрипит он, но в голосе нет злости, только усталая снисходительность.

Я не отвечаю. Смотрю на Леру. Она опускает взгляд, прячет лицо за прядью волос, но я уже увидел тревогу в ее глазах.

— Ты… зачем? — глухо спрашиваю.

Она пожимает плечами, делает шаг назад:

— Я… просто…

Голос срывается. Лера поднимает на меня глаза и в них столько страха и чего-то еще, что мне перехватывает дыхание.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю тихо.

Она поджимает губы.

— Хотела поддержать.

Тренер отворачивается, делает вид, что не слышит. Лера вдруг протягивает руку — на секунду, едва касается моей ладони кончиками пальцев. Горячо, быстро, как ожог.

— Ты идиот, — шепчет она. — Но… спасибо.

Потом отступает, обнимает себя за плечи:

— Мне надо идти.

Я не останавливаю. Просто смотрю, как она уходит. Быстро, почти бегом, будто боится, что передумает.

Отец подходит, когда видит меня.

— Ну?

— Отпустили, — пожимаю плечами.

Отец кивает, бросает окурок, давит ногой

— Я поговорил с нужными людьми. Они готовы закрыть вопрос, если ты извинишься.

— Не буду.

Отец смотрит на меня. Молчит. Потом хмыкает.

— Упрямый.

— Твой сын.

Он вдруг улыбается. Коротко, едва.

— Ладно. Тогда будем биться. Мне пора.

— Матери не говори, — прошу я, но отец лишь отмахивается.

— Я подвезу, — кивает на машину Антон Сергеевич.

— Спасибо, я прогуляюсь, — говорю ему.

Иду пешком. Нужно двигаться, нужно думать. Сева хочет войны? Хочет показать, что он сильнее? Что у него связи, власть, что он может сломать меня через суд? Пусть попробует. Я не стану извиняться. Не стану ползать. Но и проиграть я не имею права.

Едва вхожу на территорию интерната и сразу вижу их — Фея и Кота, ждущих на крыльце. Фей курит, нервно постукивает ногой, Кот что-то яростно пишет в телефоне.

— Ну что, герой, выпустили? — Кот первым поднимает голову, ухмыляется, но в глазах тревога.

— Выпустили. — Прохожу мимо, не останавливаясь.

— Эй, а подробности? — Фей хватает меня за рукав. — На тебя что, реально заяву накатали?

— Отстань. — Сбрасываю его руку.

— Да ладно, мы же свои! — Кот вскакивает, пытается загородить дорогу. — Ты вообще понимаешь, что тебе может светить?

Я останавливаюсь. Поворачиваюсь. Смотрю им в глаза.

— Светит? Да я уже в дерьме по уши. И если вы мне друзья — не лезьте пока.

Они замолкают, а я прохожу в нашу комнату. На ходу раздеваюсь, прикидывая что делать со шмотками и шагаю в душ. Ледяная вода бьет по спине, но я не убавляю напор. Тру мыло до тех пор, пока кожа не начинает гореть. Кажется, что запах камеры въелся навсегда.

Тренер вызывает к себе. Придется идти на ковер. Очередной допрос. Сколько можно?

Антон сидит за столом, разбирает какие-то бумаги. Даже не смотрит на меня, когда я вхожу.

— Закрывай дверь.

Закрываю.

— Садись.

Не сажусь, насиделся уже.

— Я постою.

Он наконец поднимает голову. Глаза усталые, но жесткие.

— Ну что, Власов, рассказывай. Какого хрена полез в драку?

— Было за что.

— Конкретней.

— Это мое лично дело.

— Правда? — Антон хлопает ладонью по столу. — Ты мой боец! Ты представляешь клуб! И теперь из-за твоей выходки нас ждут вопросы, спонсоры нервничают, федерация требует объяснений!

Я молчу. Он прав.

— Ты что, совсем охренел? — Тренер встает, подходит вплотную. — Ты реально думаешь, что, если будешь молчать, как партизан, все само рассосется?

— Я не буду ничего объяснять.

— Тогда объясню я. — Антон тяжело вздыхает. — Ты отстранен. От всех тренировок, от всех сборов, от всех соревнований. До тех пор, пока не решишь свои проблемы.

В ушах звенит, а кулаки сами по себе сжимаются.

— Вы не имеете права, — голос срывается на хрип.

— Ошибаешься.

— Через месяц чемпионат!

— Тебя на нем не будет.

Я чувствую, как кровь бьет в виски и ярость рвется на волю.

— Вы не можете так поступить…

— Я сам принимаю решения! — рявкает Антон. — Я столько лет вкладывался в тебя! А ты… — Он резко обрывает, отворачивается. — Проваливай отсюда.

Я не двигаюсь.

— Я сказал — вали!

Выбора нет. Смиряюсь и ухожу.

Дверь за спиной захлопывается с таким грохотом, что по стенам бежит эхо.

Фей и Кот стоят в конце коридора, смотрят на меня.

— Че там? — Кот делает шаг вперед.

Я прохожу мимо.

— Вик…

— Отстранил. — Говорю это так спокойно, что самому страшно. — От всего.

Они замирают.

— Блядь… — Фей бледнеет. — Но это же…

— Да. — Я уже достаю ключи от мотоцикла. — Все.

Не могу здесь больше находиться. Мне нужно на воздух. Мне нужно проветриться и подумать. Завожу двигатель, надеваю шлем и срываюсь с места.