— Мы можем на время поменяться кроватями, если хочешь, — предлагаю я. — Чтобы ты мог отоспаться…

— Нет, милая. Но спасибо. — Папа делает долгий глоток кофе. — Сегодня попозже я попробую поискать по дому, чем можно ее занять. Может, посмотрим, сможет ли тетя приехать в гости на следующих выходных, чтобы дать нам время расчистить для нее студию.

За студией так долго никто не ухаживал, что приведение ее в порядок займет как минимум два дня. Одной только тщательной уборки и поездки в город за новыми материалами уже достаточно, чтобы понять, что задача не из легких. Но если мама этого хочет, мы так и сделаем.

— Тетя Люси на месяц уехала в Уэльс, — говорю я. — Но я сама всем займусь. На этой неделе. Я приведу студию в порядок для нее.

— И когда ты найдешь на это время?

Я, конечно, могу сократить время на писанину. И на чтение тоже. Если в эту неделю я постараюсь есть больше клетчатки, то смогу выгадать еще немного времени. Наверное, могу сократить сон до шести часов, может, даже до пяти.

— Как я сказала, я разберусь.

— Может быть… — Папа прочищает горло и сглатывает так громко, что я слышу это через всю комнату. — Может быть, моя милая, премилая дочка, мы могли бы вернуться к разговору о…

— Не пытайся меня задобрить, — говорю я, выжимая губку. — Серьезно, все в порядке. Я в порядке.

— Пру…

— Я справлюсь, — говорю я, поворачиваясь к нему на каблуках, моя натянутая улыбка опасно близка к тому, чтобы превратиться в недовольную гримасу. — Дай мне позаботиться об этом… Пожалуйста.

Он яростно потирает подбородок, затем бросает взгляд на часы, которые попадаются ему на глаза. Я вижу, как в его голове проигрывается этот разговор, тот самый танец, который мы с ним оттанцовывали снова и снова последние несколько месяцев. Я чувствую, как его решимость плавает между нами в тот момент, когда он понимает, что у нас недостаточно времени, чтобы снова предаваться этим препирательствам, прежде чем ему нужно уходить открывать магазин.

Нам нужна помощь.

Нет, не нужна. Мы все равно не можем себе этого позволить.

Пру, тебе нужно чаще выбираться. Тебе нужна своя собственная жизнь.

Не нужна. Мне и тут хорошо.

Мама хотела бы, чтобы ты…

Пап, пожалуйста. Я в порядке. Серьезно.

Ты выглядишь уставшей.

Боже, спасибо.

Мы не можем так продолжать вечно, дорогая.

Можем. Мама бы смогла.

Да… Но…

Пап, я правда в порядке, честно.

А потом, независимо от того, состоялся ли у нас этот разговор на самом деле или нет, он вздохнет и скажет: Сегодня вечером, Пру. Нам с тобой нужно сесть и серьезно поговорить об этом. В этот раз я не шучу.

Стой, нет… Это не то, как должно было…

— Доброе утро! — распевает мама, появляясь из-за угла у подножия лестницы. Она практически вальсирует в центр комнаты в своем белом шелковом халате и таких же пушистых тапочках, улыбающаяся, бодрая и такая… похожая на саму себя. — Чем-то вкусно пахнет!

— Джулия, — шепчет папа тем же приглушенным, завороженным тоном, что и всегда, когда мама появляется более похожей на себя. Словно она испугается и исчезнет так же быстро, как появилась. Или словно он спит и боится себя разбудить.

У меня на душе становится тяжело и безнадежно, ведь я знаю, что более ясные дни мамы обычно означают, что наш распорядок летит к чертям. Я помню то горе, которое мы испытаем, когда она снова нас покинет. Я выдавливаю улыбку, бросаю губку в раковину, прежде чем повернуться, чтобы поприветствовать ее, облокачиваясь поясницей на столешницу.

— Привет, мам.

Она останавливается, с любопытством наклоняя голову и издавая сдержанный смешок, ее игривые глаза перебегают с папы на меня.

— Мам?

Ох.

Она сухо хихикает, приветствуя моего отца поцелуем в щеку, пока он поднимается, чтобы встать рядом с ней.

— Люс, ты сейчас назвала меня мамой?

Благодарим вас, дамы и господа, что присоединились к нам на очередном кухонном представлении. Сегодня утром роль тети Люси исполнит ее племянница, Пруденс Уэлч, вновь.

Теперь это уже не ранит так сильно, как раньше. Я и правда вижу сходство. У нас с Люси одинаковые туго завитые каштановые волосы, густые брови и бледная кожа. Если черты Люси идеально подходят ее лицу, то наши с ней одинаково полные губы, я считаю, слишком велики для более узкого лица, которое я унаследовала от отца. Кроме того, моя живая тетка может себе позволить эти большие, наивные глаза, которые есть у нас обеих. К моему несчастью, у меня они создают впечатление, что ко мне можно запросто подойти. Это не так.

Самым тяжелым уроком, который мне пришлось усвоить за последние четыре года, стало то, что когда человек начинает терять память, первой уходит кратковременная.

«Представьте себе дом, — говорил нам невролог мамы, — где подвал — это настоящее, а чердак — это самое далекое прошлое, куда только достают воспоминания. Дом начинает затапливать, с самого низа. Как и при наводнении, некоторые вещи можно будет спасти, но большинство будет потеряно. Точно так же некоторые воспоминания уцелеют, а большинство — нет. Уровень за уровнем вы будете видеть, как поднимается вода, безвозвратно повреждая каждую комнату на своем пути.»

К счастью, такие дни редки. Время от времени мама путается, почему я выгляжу старше, но обычно мы это преодолеваем. Но в другие дни, как сегодня, когда она плохо спала или у нее был тяжелый предыдущий день, ее разум переносит ее в другое время — обычно во время, когда меня еще не существовало. Так ее мозг защищает ее от нынешней реальности.

Мы с отцом обмениваемся краткими, многозначительными взглядами. В его взгляде — прости. В моем — не извиняйся.

За что именно он извиняется, я не совсем уверена. Возможно, за то, что у него все еще бывают дни с мамой, которых у меня нет. Или за то, что я не так хороша в том, чтобы притворяться, что это меня не тяготит, как мне хотелось бы думать. Может, он извиняется за тот ужасный серьезный разговор, который, как он решил, нам нужно провести позже.

— Разве я? — Я выдавливаю смех из пустой груди и поворачиваюсь к раковине, чтобы выключить текущую воду. — Ой-ой!

Самое важное правило при уходе за человеком с ранней стадией Альцгеймера было и остается: играть вдоль. Если вы поставите под угрозу их понимание текущей реальности, они запаникуют. Паники следует избегать.

— Я как раз собирался открывать магазин, Джулз, — говорит мой отец, наклоняясь, чтобы поцеловать ее, держа ее лицо в своих руках. — Но я буду прямо перед домом, если я тебе понадоблюсь.

— Ха-ха… Очень смешно. — Мама закатывает глаза, легонько шлепая его по плечу. Когда папа замирает в нерешительности, ее лицо вытягивается, и она прикладывает руку к его запястью, сжимая его, пока он проводит большим пальцем по ее щеке. — Ты же не серьезно, да? — Короткий, отрывистый, граничащий с истерикой смешок. — Ты же не пойдешь на работу в день нашей свадьбы?

Я с внутренним стоном позволяю глазам закрыться, пока усталость угрожает накрыть меня с головой.

Три долгих секунды. Затем мой отец издает глубокий, отрывистый смешок.

— Конечно нет, моя невеста. Конечно нет.

И на этом наш день стал намного длиннее.

— Ты… — она качает головой, сияюще улыбаясь ему. — Ты слишком много шутишь! — Она переводит внимание на меня. — Почему все выглядят такими грустными? Это же свадьба, ради Христа, а не похороны! — Ее смех искристый, пробуждающий воспоминания о шумных рождественских вечеринках местных, о полуночных пиршествах с тестом для печенья и о «Happy Birthday», спетых фальшиво.

Я встряхиваюсь.

— Прости, — говорю я, подходя к ним и протягивая руку к ее руке. Я крепко сжимаю ее в своей ладони, чувствуя ее прохладную кожу. Мысленно отмечаю, что надо настоять, чтобы она надела кардиган поверх платья. — Просто я буду скучать по тебе… — я вдыхаю, позволяя правде существовать между нами короткую секунду. — Две недели в Англии — это долго.