За исключением того, что когда браузер открывается, мне вообще не нужно ничего вводить. Не тогда, когда папа оставил открытыми четыре вкладки, которые раскрывают гораздо больше, чем я рассчитывала узнать.

RE: Следующие шаги и рекомендованная литература — [email protected]

Методы лечения лимфомы Ходжкина | Канадское общество борьбы с раком

Как сообщить близким | Сеть поддержки онкобольных

Подготовка к химиотерапии | Канадское общество борьбы с раком

Моё сердце бешено колотится в груди, как никогда прежде, пока я перечитываю названия сайтов снова и снова. Слёзы начинают жечь веки, а дыхание становится поверхностным. Я обеими руками вцепляюсь в край папиного стола, костяшки белеют, я пытаюсь остановить вращение комнаты.

— Нет, нет, нет, — вслух шепчу я, качая головой и щёлкаю на вкладке с письмом от его врача. — С ним всё в порядке, — говорю я себе, снимая пиджак и небрежно бросая его через всю комнату. — С ним всё в порядке, — повторяю я, вытирая лицо рукавом, чёрная тушь пачкает манжет свитера.

— У тебя там всё в порядке, Пруденс? — доносится из конца коридора голос Трейси. — Ты нашла?

Я поднимаю взгляд к потолку, моргаю, сгоняя слёзы. Чёрт.

— Да, извини, уже иду! — говорю я так бодро, как только могу себя заставить звучать, беру в дрожащие руки лекарства мамы и возвращаюсь с ними по коридору. — Извини, я немного… — я не заканчиваю фразу, вместо этого стараясь улыбаться как можно ярче. — Я просто займусь лёгкой уборкой, прежде чем вернуться на вечеринку. В кабинете папы теперь не пройти. — Я пытаюсь пошутить, но слышу, что шутка не удалась.

Взгляд Трейси выражает любопытство, но её улыбка говорит, что она ничего не заподозрила, она вежливо кивает и говорит:

— Ладно, милая.

Я немедленно поворачиваюсь обратно к кабинету, закрываю за собой дверь и падаю в папино кресло. Я подтягиваю колени к подбородку, обхватываю их руками и начинаю плакать — меня трясёт, пока каждая возможная волна эмоций накатывает на меня и грозит утянуть на дно. В кармане пиджака звонит телефон, вибрируя о металлический шкаф для документов, на который я его бросила, и я оставляю его там.

Это не могло иметь значения. Ничто не могло иметь значения.

Я начинаю читать письмо и получаю удар за ударом, одно откровение за другим, безуспешно сдерживая слёзы. Папа знает о своём диагнозе уже несколько месяцев. Его команда врачей откладывала его лечение. Он снова попросил больше времени — на этот раз ему отказали.

Химиотерапия начнётся в январе.

Симптомы терапии будут означать, что он больше не сможет работать как прежде или заботиться о ком-либо, кроме себя. Он, скорее всего, будет испытывать крайнюю усталость, тошноту, головокружение, сильные головные боли, расстройство желудка, и этот список можно продолжать и продолжать.

Но, несмотря на всё это, прогноз хороший.

Его врач пишет, что они уверены в его лечении и выздоровлении. Я перечитываю эту часть письма снова и снова. Там сказано, что они рады видеть медленное прогрессирование его рака. Они утверждают, что он в хороших руках. Такие позитивные слова для такой ошеломляюще тёмной сцены.

И как только я понимаю, что мне не грозит неизбежность потерять папу навсегда, мои эмоции сменяются гневом. Необъяснимо огромной, незнакомой прежде яростью, которую я знаю, направлена не только на него, но всё равно ищет его. Он солгал мне. Он сказал, что я могу убедить его оставить маму. Он позволил мне думать, что у меня есть шанс сохранить эту семью вместе и всё как было, хотя уже ничто никогда не будет прежним.

Он солгал мне, он болен, и всё неправильно.

Мой телефон звонит снова, пугая меня, пока я читаю вторую из оставленных папой открытых вкладок. Бессознательно я тянусь за ним в пиджак, и когда звонок прекращается, я вижу три пропущенных вызова от Майло.

Я не колеблясь перезваниваю ему. Если бы я и позволила кому-то пройти через этот ужасный ад со мной, то только ему.

— Пруденс? — он берёт трубку после второго гудка. — Эй, извини, что закидал тебя звонками, я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Ты нашла…

— Я нашла их, — говорю я, мой голос хриплый от слёз. — С мамой всё в порядке.

— Секундочку, — говорит Майло в трубку. Я слышу, как шум толпы становится всё тише и тише, пока он не выходит на улицу, слышен хруст гравия под его ногами и едва слышное стрекотание сверчков на заднем фоне. — Прости, теперь я слышу тебя лучше. Ты нашла лекарства?

— Ага, — говорю я, затем всхлипываю, сдерживая новую волну слёз.

— Убийца, эй, ты плачешь? Что случилось?

— Ты можешь приехать сюда?

— Конечно, да. Что-то случилось…

— Я… — я замолкаю, печальная икота, что бывает перед рыданиями, перехватывает моё дыхание. — Я объясню при встрече. Встретимся на заднем крыльце, хорошо?

— Хорошо, любовь. Я уже в пути.

— Майло? — спрашиваю я, слёзы прорываются наружу, и мой голос дрожит.

— Да?

— Пожалуйста, поторопись.

— Я спешу, — говорит он. Я слышу его, его учащённые шаги по гравию, пока он бежит, и звук его тяжёлого дыхания в трубку. — Что бы это ни было, — говорит он, задыхаясь, — мы во всём разберёмся вместе. Я всё исправлю.

Сдавленный рык вырывается из моих губ, я сгибаюсь, обхватывая себя руками за талию, сползаю по стене на пол.

— Боюсь, это проблема, которую даже ты не сможешь исправить, — шепчу я, шмыгая носом и отгоняя слёзы, глядя в потолок.

— Как насчёт АББА? — спрашивает он, голос напряжён от бега.

— Никаких шансов.

— Рискни… — Он замолкает. — Наверное, не лучшее время для шуток.

— Я оценила, — говорю я, вытирая слёзы. — Но, наверное, нет.

— Ладно, я на месте.

— Уже? — говорю я, поднимаясь. — Это было быстро.

— Задняя дверь заперта.

— Я иду, — говорю я, вытирая лицо, выхожу в тёмный коридор и пробираюсь через дом моих родителей. Он выглядит иначе… ощущается иначе. Незнакомым и зловещим, и совсем не таким, каким был раньше: местом, где когда-то в изобилии существовали цвет, живость, радость, искусство и музыка.

Я так боялась, что теперь здесь слишком много печали, слишком много потерь, чтобы когда-либо возродить его. И теперь это чувствуется более возможным, чем когда-либо. Может, жизнь всегда была лучше в прошлом.

Я кладу трубку и убираю телефон в карман, как только вижу силуэт Майло через заднюю дверь.

Я открываю её и сразу же бросаюсь к нему.

— Спасибо, — шепчу я, пока он обнимает меня, прижимая ладонью к своей шее, притягивая ближе.

— Эй, Убийца, что происходит? — мягко говорит он, прижимая меня к себе предплечьем.

Я снова начинаю плакать, дрожа в его объятиях.

— Я с тобой, — говорит он, проводя рукой по моей шее и плечам.

— Это ужасно. — Я отстраняюсь в его объятиях, чтобы посмотреть на него. — Я не знаю… — Моё лицо искажается, и я прячу его, прижимаясь к его груди. — Я не знаю, что делать, — шепчу я в него.

— Давай подышим свежим воздухом. — Майло без усилий подхватывает меня в крепкие объятия и несёт к задним ступенькам крыльца. Он ставит меня рядом с перилами, садится и усаживает меня к себе на колени, боком.

— Что бы это ни было, Пруденс, мы во всём разберёмся.

— Я-я-я… — я пытаюсь говорить, но слова не идут, прерываемые рыданиями и бездыханными всхлипами. Майло нежно успокаивает меня, отбрасывая волосы, выбившиеся из моего пучка, с моего лица, крепко держа меня у своей груди.

— Дыши для меня, — мягко приказывает он. — Всё будет хорошо… Я с тобой. — И, по-дурацки, я верю ему. Может, его и не будет здесь всегда. Может, суровая правда, с которой мне следовало смириться давным-давно, заключается в том, что ничто не может оставаться навсегда. Но сейчас он со мной. И этого может быть достаточно. Я могу сделать это достаточным… верно?

— Папа… — говорю я, садясь прямо и вытирая ещё сопли и слёзы о рукав свитера. — Он… — Моё сердце разбивается снова, когда я смотрю в глаза Майло, полные собственной тяжести и сердечной боли. — Он болен, — шепчу я.