— Папа… — слово выпадает из моего рта и тянет за собой другое, разрывая долгое, ужасное молчание. — Папа ведь…

— Да, — перебивает Ник, словно не в силах был сдерживаться ещё секунду. — Со мной тоже, — выдавливает он он, и затем прочищает горло. — Он делал больно и мне тоже.

Я никогда не ожидал, никогда не хотел, чтобы этот разговор с моими братом и сестрой случился сегодня. И тошнотворное чувство, следующее за ответом Ника, то, на что я втайне надеялся, но всегда подозревал, заставляет желчь подступать к горлу.

— Я не могу этого делать, — говорит Надя, прежде чем встать и уйти по коридору в сторону погрузочного входа.

— Мне нужно пойти за…

— Май, — умоляюще говорит Ник, когда я встаю, чтобы последовать за Надей. — Май, давай уже, наконец, выскажем это. Выплеснем наружу.

Я провожу ногой по полу, проводя воображаемую линию в пространстве между нами.

— Вряд ли, чувак. — Я нерешительно поднимаю взгляд, встречаясь с его глазами. — Мне жаль. Это просто слишком для меня. — Слёза скатывается с моего подбородка, прежде чем я успеваю понять, что она там была. Я поворачиваюсь в направлении, куда только что ушла Надя, и следую за ней.

— Ради всего святого, когда ты перестанешь убегать? — кричит мне вслед Ник, и я слышу, как его ботинки отрываются от пола, следуя за мной.

Только не сегодня, это уж точно.

— Майло, да ладно, вернись.

Я выхожу прямо из пивоварни, прихватив с полки упаковку из шести банок пива на выходе, пока Ник продолжает звать меня. Я прохожу мимо Нади, которая, закуривая сигарету, начинает нервно ходить по краю парковки, глядя на улицу и игнорируя нас обоих.

Сам не осознавая как, я оказываюсь на заднем дворе Пру, не зная, куда ещё идти. С пылающим лицом и глазами, обжигаемыми слезами, я спускаюсь к её причалу и устраиваюсь на самом краю, наблюдая, как набегает и отступает вода, и напиваясь в ещё более глубокую яму.

Мой отец был, и есть, подлый ублюдок. Жестокий и злой человек. Это правда, которую мне пришлось принять. Ту, в которой я признавался дюжине незнакомцев, деливших со мной постель, и даже начинал разбирать её с некоторыми из них. Но я не сталкивался с реальностью этого очень-очень давно. С тремя сломленными людьми, выросшими в том доме, которые в итоге выбрались оттуда, некоторые раньше других.

Избегание темы только делает её ещё реальнее. Ещё губительнее. Но говорить об этом может быть ещё хуже. И я даже не могу представить, каково это было бы.

— Майло? — бодрый голос Тома раздаётся с вершины крутого холма. — Майло, это ты, сынок?

Чёрт.

— Да, — говорю я, маша рукой через плечо. — Здравствуйте, простите, сэр, я…

— Моя дочь ожидала тебя?

— Не совсем, — отвечаю я, опуская банку пива в пространство между коленями.

Том кивает, а затем начинает спускаться. Я поворачиваюсь обратно, внимательно прислушиваясь к его шагам на каменистых ступенях, вспоминая ночи, когда я замирал от страха, считая шаги отца в коридоре. С каждым шагом Тома я вглядываюсь в воду, раздумывая, не спасёт ли меня прыжок в озеро от того беспорядка, что я устроил, придя сюда.

— Осталось чего-нибудь? — весело спрашивает он, приближаясь.

— Нет, извините, — говорю я, допивая последнюю банку.

— Мы празднуем или горюем? — Том отряхивает зад своих штанов, затем кряхтя опускается, чтобы сесть рядом со мной. Я продолжаю смотреть на противоположный берег озера и проплывающую лодку, пока солнце скрывается за рядом сосен вдали.

— Извините, сэр. Я могу…

— Мой причал в твоём распоряжении, парень, — перебивает Том. — Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Алкоголь и близость к воде не всегда выигрышная комбинация. — Он смеётся, затем резко замолкает, когда я пытаюсь улыбнуться ему в ответ. — Особенно в одиночестве… и не в лучшем расположении духа.

— Я в порядке, — говорю я, глядя на него. Моё лицо, немного онемевшее, с трудом изображает привычную улыбку. Я понимаю это, когда взгляд Тома становится прищуренным, настороженным — такое выражение я видел у его дочери. Его доброй, верной, отзывчивой дочери. Дочерью, с которой такому человеку, как я, не положено даже разговаривать, не то что прикасаться или желать. — Просто один из тех дней.

— Да, — говорит Том, глубоко вздыхая. — У нас тоже был один из таких.

— Надо было приберечь для вас одну, — говорю я, глядя на картонную упаковку из-под пустых банок. — Пру писала мне раньше, похоже, миссис Уэлч тяжело?

— С ней ничего такого, с чем она бы не справилась, — говорит Том, снова вздыхая. — Пру умеет с этим справляться.

— Мм-хм, — соглашаюсь я.

— Она рассказывала тебе о нашем соглашении?

— О вашем ультиматуме?

— О, так она это называет? Ладно… — Том мягко улыбается, опустив лицо. — Ну, да, пожалуй, так оно и есть.

— Она очень хочет, чтобы всё осталось как есть. — Не мне об этом говорить, но алкоголь в моей крови, кажется, не в курсе.

— К сожалению, это невозможно.

— Так вы уже приняли решение? — я свищу, долго и низко. — Возможно, вам стоит сказать это вашей дочери.

— Я надеюсь, она сама придёт к пониманию того, насколько прекрасной может быть её жизнь за пределами этого городка.

— Почему? — резко спрашиваю я, и затем прочищаю горло. — Извините, просто, если ей и здесь хорошо… Разве вы не хотели бы, чтобы она была здесь?

— Это, — Том указывает в мою сторону, сухо смеясь, — прекрасный вопрос.

— Мм-хм, — рассеянно соглашаюсь я, наблюдая, как в его голубых глазах назревает буря.

— Насколько ты пьян, Майло?

— В меру, — отвечаю я. — А что?

— Ты и моя дочь оба любите это слово, — бормочет он, поворачиваясь ко мне всем телом. — Потому что я хочу попросить тебя об одолжении, и мне нужно знать, запомнишь ли ты его.

Я медленно киваю.

— Я запомню.

— В таком случае, я попрошу, чтобы следующая часть нашего разговора осталась между нами. Пока. Пока я не смогу сам рассказать Пру.

Я поворачиваю свою бейсболку козырьком назад, затем снова на место.

— Ладно, да… В чём дело?

— Мне нужно, чтобы Пру сама решила, хочет ли она остаться здесь, до того, как это решение примут за неё, — говорит Том и сглатывает. — Я сказал Пру, что у нас есть время до января, потому что… ну, потому что именно тогда у меня не останется выбора, кроме как начать лечение. Я откладывал это как мог.

— Лечение? — переспрашиваю я, быстро моргая. — Что вы имеете в виду под леч...

— У меня большая буква «Р», — горько шутит Том. — Лимфома Ходжкина. Это лечится, обнаружили рано, и у меня отличные шансы, но лечение интенсивное и агрессивное, и я… — Он останавливается, выпуская долгий выдох и поднимая улыбку к небу. — И, согласно врачам, я не смогу продолжать заботиться о жене или управлять магазином, пока буду заниматься собой.

Боже, это отрезвляет.

— Том, мне так жаль.

— А, ну.

— А Пру не знает?

— Нет, не знает… И мне нужно, чтобы так и оставалось… пока. — Том ободряюще кивает, словно слышит, как это ужасно, и пытается убедить в обращении себя же. — Если я скажу Пру, прежде чем она решит, чего хочет… решение примут за неё. Я знаю свою дочь. Она перейдёт от роли сиделки для моей жены к роли сиделки для меня — перепрыгнет с одного тонущего корабля на другой, не раздумывая. Это несправедливо по отношению к ней.

Я снимаю кепку и провожу рукой по волосам.

— Она должна знать, Том. У неё должна быть информация, чтобы принять решение для себя. Вы должны...

— Я был эгоистом, Майло. Я удерживал её здесь, позволил ей потратить свои двадцать с небольшим на помощь матери, потому что я не был готов к… — Его голос дрогнул, затем он прокашлялся. — Я не был готов к тому, что моя Джулия или Пруденс окажутся где-либо ещё, кроме как здесь, со мной. — Он перекатывает язык за щекой. — Как только я набрался смелости отпустить их обеих, мне поставили диагноз. И, ну, это, видимо, судьба. Она бывает такой жестокой. Но я больше не буду удерживать её здесь. Не буду продолжать обременять её. Вот почему мне нужна твоя помощь.