Боже, прошлой ночью мой язык был глубоко в киске этой девушки, а теперь я загоняюсь из-за отсутствия точек и смайлика. Мне нужно взять себя в руки.

Майло: не извиняйся

Майло: Я, пожалуй, свалю, если ты не вернешься

Майло: Я загляну позже, если миссис Уэлч будет в порядке, а если нет — увидимся, когда увидимся

Я собрал свою одежду, разбросанную по комнате, и стал одеваться.

Пру: Ладно…

Пру: Надеюсь, у тебя будет хороший день, Майло.

Я прочитал это три раза. В первый раз — просто воспринял текст. Во второй — потому что мне подсказала интуиция. А третий подтвердил мои подозрения. Она чувствует себя неуверенно, прямо как вчера, когда сказала моему брату, что я её игнорировал.

Я был занят, но, да, я мог бы написать ей и решил не делать этого. Не потому что не хотел — очень даже хотел — а потому что думал, что её спугнет, если я начну вести себя слишком по-дружески. Мне нужно перестать переигрывать, когда дело касается этой женщины.

Майло: Он будет хорошим, если я снова увижу тебя позже

Я сижу на краю её кровати, уставившись в экран, как какой-то долбанный подросток, и жду, пока появятся эти три точки, а моя нога отбивает нервную дробь по паркету. Когда она отвечает, я чуть не бью себя по лицу за то, что улыбаюсь своему телефону.

Пру: Можешь на это рассчитывать:)

— Ты ворчливее, чем обычно, — говорю я, передавая Наде стакан, чтобы она его протерла, прежде чем поставить на витрину магазина. — Это потому, что Сеф наконец вытолкала тебя из дома? — Надя появилась в пивной около полудня с видом человека, который предпочел бы оказаться где угодно, но только не здесь.

— Я буквально не проронила ни слова, — возражает сестра, сопровождая это одним из своих всемирно известных смертоносных взглядов.

— Именно… — говорю я, отстраняясь от неё и опираясь на стойку позади. — Способов попытаться завести разговор у меня не так уж и много.

Она поворачивается на каблуке и смотрит на меня так, будто я самый большой придурок на свете, которого нужно уничтожить, пока он не успел расплодиться.

— Майло, единственное, что ты сказал за последние четыре часа, это: «Прочная полка, правда?»

— Значит, ты меня слышала, — отвечаю я, усмехаясь.

— Ты сегодня особенно невыносим, — говорит она, её взгляд задерживается на моей ухмылке, а затем поднимается, чтобы заглянуть в мою душу. — В чём дело? Ты какой-то другой.

Я пожимаю плечами, застенчиво улыбаюсь и двигаюсь за следующей коробкой.

— Может, мне просто очень нравится наводить порядок на полках с тобой.

— Вряд ли. Выкладывай… — Она следует за мной к кладовке и ждет снаружи в коридоре.

— Сначала ты, — говорю я. — Что тебя так… задело?

Она вздыхает, закрывая глаза, словно не может поверить в то, что сейчас скажет.

— Я… я почти поцеловала Алекса. Ну, я подумала об этом. Ну, он почти поцеловал меня, кажется. Я не знаю.

Я открываю рот, закрываю, переосмысливаю, затем снова открываю.

— Хорошо, и это… — Я изучаю её невозмутимое выражение лица. — Плохо?

— Нет, — говорит она, сползая по стене, пока её пятая точка не оказывается на полу. — Не плохо.

— Тогда почему...

— Потому что он Алекс.

— А, понятно, надоел, — говорю я, заполняя паузу и кивая.

— Что? Нет. — Она смотрит на меня с укором, качая головой. — Нет, заткнись нахер.

— Ну тогда что? Он буквально самый добрый человек из всех, кого я встречал, кроме Сеф, так в чём проблема? — Кроме Пру, если уж на то пошло.

— Именно. — Она тычет пальцем в мою грудь. — Он добрый.

Я на мгновение задерживаюсь на своей новой любви к этому слову, затем продолжаю.

— И ты не хочешь доброго?

Она потирает переносицу, откидывая голову на стену.

— Нет, хочу. Я же должна его хотеть, да?

Я аккуратно ставлю коробку на пол у её ног и присаживаюсь рядом.

— Ты беспокоишься, что он слишком добрый для тебя.

— Ага, — шепчет она. — Что-то вроде того.

— Ну, так и есть. — Она бьёт меня тыльной стороной ладони по груди, прежде чем я успеваю закончить смеяться. Задыхаясь, я продолжаю. — Послушай, это ничего личного к тебе. Но мы же говорим об Алексе. Он же буквально держит в кухне ловушку для пауков, чтобы выпускать их на улицу. Его бабушке пришлось запретить ему брать DVD в аренду, потому что после просмотра «Марли и я» у него было испорчено всё лето. Он назвал свою собаку в честь Долли Партон и носит почти один и тот же наряд каждый день. Он чистая душа. Он...

— Добрый, я знаю, — заканчивает Надя. — В отличие от меня… — Она смотрит на потолок, её губы вытягиваются в дуду. — Я поняла.

Я оглядываю её с головы до ног, мои брови сдвигаются, пока я вижу её явное разочарование.

— Надс, ты не могла себе позволить быть доброй.

— Что? — Она поворачивается ко мне, её взгляд мягче, чем я когда-либо видел.

— Ты не могла себе позволить быть доброй, — повторяю я твёрже. — Не в том доме… Не с такими матерью и отцом. Не с двумя идиотами-братьями. Доброта не помогла бы тебе выжить.

Моё сердце разрывается от боли за мою младшую сестру — и за ту, что сейчас передо мной, и за ту девочку, которую я бесконечно опекал. Она столько лет пыталась казаться старше своих лет — готовила завтраки, чинила заборы, помогала по дому, как только могла. Какое-то время она пыталась заслужить любовь и одобрение наших родителей единственным известным ей способом — становясь всё менее и менее обузой и стараясь быть невероятно полезной.

Когда это не сработало, когда они не смягчились по отношению к ней, она ожесточилась. Тогда это показалось мгновенным. Будто однажды утром я обнаружил за столом моих родителей циничного подростка вместо той милой, отзывчивой дочери, что была у них когда-то. Но оглядываясь назад, я понимаю, насколько медленным был этот переход на самом деле. Сколько лет она потратила, пытаясь угодить им, раз за разом бросаясь на запертую дверь, умоляя впустить её.

Я отчаянно хочу вернуться в прошлое и сказать той, более молодой версии Нади, что её задачей никогда не было заставлять себя быть любимой. Что мама и папа просто были на это не способны, как бы она ни старалась. И, чёрт возьми, как же она старалась.

— Я хочу попытаться сейчас, — шепчет она. — Теперь, когда я… — Она вздыхает, с самой глубины своей груди. Надя отводит взгляд от меня, и я делаю то же самое, наши глаза встретились всего на неудобную секунду. — Почему, если я выбралась из того дома, и они больше не в моей жизни… я не могу...

— Наверное, по той же причине, по которой я не могу долго стоять на месте, — перебиваю я. — Мы всё ещё защищаем себя, я думаю. Как умеем лучше всего.

— Как Нику удалось выйти из всего этого таким нормальным? — усмехается она, рисуя пальцем круги на бетонном полу.

— Потому что у меня были вы двое, о ком нужно было беспокоиться, — раздаётся его ответ, и он появляется из-за угла. — И, если бы я перестал это делать… я бы, наверное, тоже развалился на части.

— Подслушиваем, значит? — поддразниваю я, пока он подходит и садится по другую сторону от Нади. Вместе мы уставились на пустую стену напротив, пока солнце, пробивающееся сквозь узкие вертикальные окна далеко над нами, не скрылось за тучей и не появилось снова.

— Мы никогда по-настоящему не говорили об этом, — заявляет Ник, и в его тоне слышится ожидание, высасывая весь воздух из коридора. — Может, стоит.

— О какой части? — без тени веселья смеётся Надя.

— Если мы откроем этот ящик Пандоры, мы тут будем до самого открытия бара, — говорю я, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. — И это даже половины не покроет.

— И что, мы будем делать вид, что ничего не было? — спрашивает Ник. Я чувствую его взгляд на себе, но не смотрю на него. — И как это у всех работает?

— Нормально, — одновременно отвечаем я и Надя.

— Конечно, — вздыхает Ник.

Я сглатываю вопрос, который хотел задать уже сто раз, но сейчас это даётся труднее, чем обычно. Желание сбежать жужжит под кожей, будто сила, больше меня, отчаянно тянет меня прочь. Я уставился на голую стену, считая бетонные блоки и отгоняя мысли, которые я стараюсь никогда не допускать. Мысли о закрытых дверях, приглушённых рыданиях и щелчке ремня.