Голубой свет идет меньшими волнами, короче… Почему?

Ну… я не знаю… Почему?

Потому что я не учил этого в школе… Почему?

Ну, может, и учил, но я не помню… Почему?

Потому что люди не могут помнить всё… Почему?

Ну, тогда наши головы стали бы такими большими, что взорвались бы…

Прости, это была просто шутка, дорогая. Не плачь… Почему?

А сейчас у меня есть вопросы поважнее. Например:

Почему он должен так выглядеть?

Почему он должен так пахнуть?

Почему он должен говорить по-русски с моим отцом?

Почему он должен испытывать слабость к моей матери?

Почему я не могу перестать на него пялиться?

И почему, о боже, почему, он продолжает на меня так смотреть?

— Ты что-то ищешь? — говорит Майло, закатывая рукав своей рубашки чуть выше локтя.

Это поистине непристойное зрелище — то, как он оттягивает ткань, открывая больше себя. Единственное, с чем это можно сравнить, — это когда женщина медленно спускает чулок по бедру. Зрелище более откровенное и эротичное, чем любой порнофильм, который я находила глубокой ночью, чувствуя себя одинокой и томящейся.

Я чувствую, как у меня всё сильнее кружится голова, я загипнотизирована выпуклыми венами и татуировками, пересекающими его предплечье, легкой россыпью темных волос и слегка загорелой кожей. Я опираюсь о большую раковину в мастерской, теперь заполненную кистями, которые нужно спасти, и молюсь, чтобы она меня поддерживала, поскольку мои ноги отказываются это делать. Мои глаза, без сомнения, широко раскрыты, я не моргаю и, наверное, выгляжу как сумасшедшая, пока борюсь сама с собой, пытаясь прийти в сознание.

Серьезно, что со мной не так?

— Ау-у-у! Убийца! Ты там?

— Да, — говорю я, резко отводя от него глаза. Мои мысли прикованы к татуировке в виде паутины, покрывающей его локоть. — Извини, я подумала, что увидела… паука. — Да, умно. Провела его, Пру! Отлично сработано! Боже, как бы моя мама посмеялась надо мной.

— Паука, понятно, — усмехается он, прежде чем поднять с пола банку с краской и прочитать текст на боку.

У меня ушло двадцать минут, чтобы заставить Майло начать работать. Он был как ребенок в кондитерской, который с восторгом бегал и разглядывал каждую из картин моей матери. Клянусь, я видела, как он чуть не расплакался перед тем длинным прямоугольным полотном у двери. Это буквально просто большой белый холст с одной-единственной синей точкой в центре, маленькой, размером с ластик на карандаше. Возможно, это моя наименее любимая из сотен представленных здесь. Но он уделил ей целых пять минут из тех двух часов, которые, как он утверждал, у него были.

Любители искусства — странные.

— Какой паук? — спрашивает он, швыряя пустую банку в свой черный мешок для мусора.

— Не знаю.

— Он был пушистый? Фиолетовый? Черный? Оранжевый? Большой? Маленький? В какой-нибудь шляпе?

Я официально его ненавижу.

— Заткнись.

— Интересно… — Майло медленно кивает, бросая в мешок еще одну банку. — Ты большой любитель пауков, Убийца?

Я не знаю, когда это стало его прозвищем для меня, и буду отрицать это, если меня спросят, но я не совсем его ненавижу. Мне, как и любой другой девушке, нравится небольшая здоровая, полная благоговейного страха почтительность. Это по крайней мере лучше, чем «дорогая», «принцесса», «любовь», «милая» или любые другие нежные прозвища, которые я заработала от родителей или местных жителей. Они никогда не казались мне подходящими.

— Не особенно, — бормочу я, подбирая с пола куски порванной губки.

Он притворно надувается, его глаза расширяются, и он кивает с показным недоверием.

— Вау… Серьезно?

Я вздыхаю, устав от его поддразниваний.

— Да.

— Хм, — сухо говорит он. — Меня-то ты провела.

— Ладно, — рассеянно отвечаю я, опускаясь на четвереньки, чтобы попытаться соскрести старую краску с кафельного пола.

— С того места, где я стоял, — говорит он теперь гораздо, гораздо ближе, и в его голосе звучит самодовольный торжествующий смешок, — показалось, что ты там на секунду реально подсела на пауков. — Его тон заключил слово «пауков» в невидимые кавычки.

Я отказываюсь смотреть на него или сдаваться в попытках удалить это упрямое пятно краски, впитавшееся в пол.

— Забавно, что ты это упомянул, потому что я как раз на днях читала, что пауки обладают нарциссическими наклонностями… — говорю я, откалывая маленький кусочек засохшей краски ногтем. — Завораживающе, правда?

— О, неужели? — Его смех короткий, отрывистый — ха.

— Да, они глубоко, глубоко самовлюбленные создания.

— Видимо, правда, что говорят… каждый день узнаешь что-то новое.

Я закатываю глаза, хотя стою к нему спиной.

— Или, может быть, возможно, ты вообще смотрела не на паука. Может, если ты захочешь быть честной со своим новым соседом, ты смотрела на что-то другое… На кого-то другого.

— Я могу тебе чем-то помочь? — Я поворачиваюсь к нему через плечо и тут же жалею об этом.

О. Мой. Дорогой. Бог.

Майло снял свою рубашку на пуговицах, обнажив белую майку, которая была на нем под ней, и это выставляет гораздо большую его часть на мучительно соблазнительный обзор. Если закатывание рукавов считалось откровенным, то это... ну, это уже настоящая похабщина.

Я теряюсь, глядя на изгибы его плеч, на мышцы, которые сливаются и накладываются друг на друга, образуя горы, перетекающие в идеально выточенные бицепсы. Каждый дюйм его руок покрыт татуировками, выполненными черными чернилами. Внезапно всё это стало ошеломляюще доступно для моего обозрения, и хотя я подозреваю, что должно быть неправильно так пялиться, это не так.

Возможно, потому, что он выглядит так доволен собой. Вероятно, потому, что он явно любит внимание. Наверное, потому, что он засунул кисть за пояс своих джинсов, словно намеренно направляя мой взгляд вниз, к его ремню, заставляя гадать, что скрывается под ним.

Он знает, что делает, и я ненавижу, что это работает.

Пульс стучит в моих ушах, заглушая все остальные звуки и замедляя их. Внезапно взгляд на него ощущается как напоминание обо всем, чего я не делала и отчаянно хочу сделать.

Я никогда в реальной жизни не видела мужчину без штанов… никогда не клала руку на чье-то голое бедро… никогда не целовала чей-то живот, спускаясь ниже к…

— Не знаю, — он понимающе улыбается, его взгляд опускается на мои приоткрытые губы, а голова наклоняется с неискренним мальчишеским любопытством. — А можешь?

Еще один вопрос: почему каждое слово, выходящее из уст этого мужчины, звучит как непристойный намек?

Я сглатываю, пытаясь успокоить пересохшее горло.

— Я уверена, у тебя нет недостатка в людях, которым нравятся… пауки… в твоей жизни.

Кончик его проклятой улыбки изгибает его проклятые усы вверх, и я чувствую, как жар приливает к щекам.

— Это правда, — медленно кивает он, его голодный взгляд все еще прикован к моим губам, словно он забыл о растрепанном человеке, к которому они прикреплены.

— Так что неважно, что я о них думаю, — хрипло шепчу я.

Без единого слова Майло достает из заднего кармана кредитную карту и опускается на одно колено рядом со мной. Он ловко соскребает капли краски, с которыми я так боролась, с половицы одним чистым движением края карты, а затем складывает губы трубочкой, чтобы сдуть меловой остаток.

Прежде чем мне удается закрыть рот, он уже вытер карту и сунул ее обратно в карман.

Затем он поворачивается ко мне лицом, приподнимая подбородок, чтобы его глаза оказались на одном уровне с моими. Вблизи они все такие же темные, как ночь, но в их густой-густой коричневой глубине мерцают более светлые оттенки. Словно далекие звезды на фоне ночного неба.

Я осознаю две вещи одновременно.

Первое: он неоспоримо, до глупости чертовски attractive.

Второе: он находится намного, намного, намного слишком близко ко мне.

— Вообще-то, — говорит он низким голосом, — я бы очень хотел знать, что ты думаешь, Пруденс.