«Фкажи, фто я его жду».

— Сейчас нет, — пожимаю плечами, на автомате перебирая отросшие пряди на затылке Лазарева.

— Нужно, — кивает мыслям, разглаживая теплую пастель по белоснежной странице. — Видишь, какие штрихи? Уверенные, четкие, без нажима. Ему всего четыре, а рука уже набита. Никаких рваных полос или грязи. Материал выбрал сложный, но не наляпал нигде. У Кирюши талант.

— Вот сам с ним и будешь заниматься.

— Меня не достаточно, — грустно улыбается, растирая между пальцев налипший желтый пигмент, и откладывает рисунок в сторону. — Я же самоучка. Сам половины не знаю.

— Все ты знаешь, мажорчик, не прибедняйся, — шутливо толкаю в плечо. — Помню, в садике еще мозг весь выносил своими кипами с вырезками из журналов. Ты читать по-моему тогда научился раньше всех только для того, чтобы живопись изучать.

— Ну тогда меня мама учила…

— А Кирюшу научит папа.

Тянусь забрать расправленный в стороне лист, но Лазарев не дает. Перехватывает руку и нервно сжимает. Я дергаюсь от непривычного резкого движения и кошусь на лежащую рядом тревожную кнопку. Пальцы сковывают сильнее, и мой взгляд в панике пересекается с его. Замираю.

Аквамариновые омуты, ясные, как-никогда, наполнены неподдельным страхом. Он морщится, но не отводит взгляд, а я с облегчением выдыхаю.

— Ты думаешь, я справлюсь? — шепчет Лазарев.

Если бы ты знал, как сейчас похож на собственного сына.

Замерший, нерешительный. Перед чем-то желанным, но таким пугающе неизвестным. Уязвимый, но при этом сильный, как никогда.

— Я не знаю, как быть хорошим отцом, — нервно улыбается, пока я успокаивающе глажу трясущиеся пальцы. — Понятия не имею, как выглядят здоровые родительские отношения. Я же искалечу ему психику. Если уже не искалечил.

Он отпускает мою руку. Трет лоб до красноты. Чешет щеки. Движения хаотичные и нервные. Его страх очень знаком.

Поэтому я хватаю его лицо и заставляю смотреть на меня.

— Лазарев. Ты не станешь таким, как твой отец. Никогда, слышишь меня? — вбиваю каждое слово в аквамариновые радужки. — Я вообще сомневаюсь, что он твой отец. Вы совершенно разные. Он — ублюдок, которых земля носить не должна.

— Но я же его люблю. Даже таким, — шепчет едва слышно и нервно тянет губы. — Разве это не значит, что я подсознательно одобряю его действия?

— Это значит лишь то, что ты, Лазарев, светлый и добрый человек. И то, что твоей любви хватает и на такую гниду, как твой папаша.

— Видеть бы мне ситуацию твоими глазами, — вздыхает он, пока я осторожно поглаживая его лицо.

Убираю золотистые кудри. Думаю, что ему обязательно нужно подстричься перед их встречей с Аней.

Кажется, что момент настолько интимный и невероятный для нас обоих, но я не вижу в происходящем ничего пошлого. Никакого намека на горизонтальные отношения.

Просто Лазарев всегда у меня был был. А вот меня, когда я была нужна, у него не было.

— Как же все эти годы мне тебя не хватало, — выпаливаю и всхлипываю, зажав рот ладонью. — Прости меня, Жень. Я такая дура.

— О, ну началось, — смеется он и двигает меня к себе под скрип кровати. — Ты сейчас своими кислотными слезами пижаму мне прожжешь.

Сегодня Лазарев мой старший брат. Утешающий, любящий и надежный. Он перебирает мои волосы, укрывает своим теплом и дарит ощущение безопасности.

— Я не должен был лезть в ваши с Олегом отношения.

— Ты все правильно сделал, — шмыгаю носом и выпрямляюсь, поправляя потекшую тушь в раскрытое зеркальце. — Сейчас у нас хотя бы есть шанс. Тогда его не было. Кстати, о психах. Говорила сегодня с твоим врачом.

— Ну и какие прогнозы? — хмыкает, не отрываясь от рисунка.

Позволяет слезть с темы. Я знаю, что рано или поздно мне придется все ему рассказать, но не сегодня.

— Альберт Наумович тебе хвалит. Сказал, что ты очень быстро восстанавливаешься. Если никаких эксцессов, через недельку тебя выпишет. Разумеется, на домашнее лечение, с препаратами, диетой и регулярной сдачей анализов на наркотики, но по-моему уже неплохо.

— Звучит многообещающе, — довольно улыбается Лазарев.

Новый адрес Ани, вбитый в моем телефоне, обжигает карман, но я молчу. Сначала Лазарев приведет себя в порядок и докажет, что способен к адекватной встрече с ребенком и девушкой, в которую влюблен. Хоть во втором никак себе и не признается. Но меня не обманешь.

Влюбившись, я обрела удивительную способность видеть маленьких купидончиков вокруг таких же безнадежных, как я.

Жмурюсь от яркого солнца. Лучи согревают изголодавшуюся по теплу кожу и вместе с пением птиц создают невероятную атмосферу завершающегося марта. Аромат приближающегося цветения переплетается с какофонией журчащих ручьев и дарит удивительное чувство предвкушения. Совсем скоро от талого снега не останется и следа. Ведь несмотря на затяжную зиму, весна в этом году ранняя и стремительная.

— Сто лет в кино не был.

Олег довольно щурится и откусывает голубую верхушку химозного мороженого бабл гам. Его черты приятно расслаблены, а бледное лицо так же, как и мое, направлено к солнцу.

— Получилось прикольнее помпезных театров, скажи? — снисходительно фыркаю и ерзаю, поближе прижимаюсь к обнимающему меня мужу.

Редкие моменты единения ценятся гораздо сильнее. Пожалуй, самая приятная сторона нашей общей занятости.

Особенно, когда почти все свободное время мы тратим на молчаливое противостояние.

— Ты никогда не любила «развлечения для босяков», — беззлобно хмыкает. — Как же «высокое искусство для истинных ценителей прекрасного»?

Недовольно соплю и трусь носом о грубую ткань пальто Олега. Несмотря на то, что на улице холодно, он уже сменил одежду на весеннюю и сейчас в сквере маленького парка, где вовсю гуляет ветер, сидит не запахнувшись.

Еще и мороженое ест.

— Я раньше и хлеб на костре не жарила, — бубню в широкий ворот белоснежного шарфа.

— «Кино, Шершнев, это когда предпоказ или премьера, на кра-а-айний случай. Все остальное теряет шарм и ценность», — передразнивает мой голос.

Пищит ужасно. Но все так очаровательно смешно, что не могу не прыснуть. Мы оба хохочем, а затем я утираю проступившие слезы.

Идея шикарная. Лазарев подсказал. Намекнул, что неплохо бы уже приступать ко второй части своего плана. А я и не противилась.

Несмотря на то, что сепарация так и не завершилась успехом.

Я слишком устала от постоянного напряжения. В конце концов, ну ведь ничего страшного не случится, если мы немного забежим вперед?

— До старости припоминать собираешься?

— Нет, принцесса, — хмыкает и потирает мое плечо. — Просто думаю, что многое из того, что тебе якобы не нравится, ты просто не пробовала.

Пропускаю намек мимо ушей. Не до склок о моей работе и самостоятельности сейчас. Прогоняю и противный скрежет из груди. Сегодня прекрасный день и я хочу им насладиться вместе с любимым сполна.

Хитро сужаю глаза и изучающе смотрю на Олега.

Неужели я нашла что-то, чего он не помнит?

— Шершнев, а ты так и не понял, почему я позвала тебя именно сюда? — словно довольная кошка, схватившая за хвост мышку, растягиваю.

Наслаждаюсь, разглядывая сверкнувшее в разомлевших изумрудах недоумение.

Триумф так близко и я собираюсь насладиться сполна. Нетерпеливо ерзаю и тру покрасневшие костяшки.

— И почему?

— Я победила! — подпрыгиваю от пронзающей меня радости и от восторга хлопаю в ладоши.

Редкие прохожие оборачиваются, но плевать. Каблуки ботфорт тонут в подтаявшем снеге, скребут по плитке каждый раз, когда я снова и снова оказываюсь в воздухе.

— Победила, победила! — повторяю сквозь смех и расплывшуюся в теле легкость.

Ноги сами пускаются в пляс. Я выписываю смешные фигуры, дурачусь от всей души. Притворно кланяюсь замешкавшимся мамашам, и с удовольствием скольжу взглядом по ошарашенному Олегу.

— О, великий и страшный Олег Шершнев не помнит! — отвешиваю кривой реверанс под хохот пробегающих мимо детей.