Пробормотав что-то светское про душноту и тошноту, с грацией львицы и вежливой улыбкой на автомате лечу в уборную. Изумрудный взор прожигает лопатки, цепляет позвоночник, а на шее вновь сжимается удавка, не дававшая мне спокойно жить и дышать столько времени.

Только когда дверь за мной хлопает и отзывается щелчком замка, а в нос бьет приятная ненавязчивая цветочная композиция стерильного, подобно операционной, туалета, я позволяю себе расслабиться.

Спину прошибает пот, отчего тонкая ткань моментально липнет к воспаленной коже, вызывая невыносимый зуд. Тянусь к молнии и сдираю с себя ставшее ненавистным платье.

Мне нужно немного воздуха.

Пайетки шуршат о плитку. Включив воду на масимальную мощность, я набираю полные ладони и плещу на шею. Холодный поток охлаждает, пока я растираю спасительную влагу везде, где могу дотянуться, мысленно благодаря архитекторов за столь широкие кабинки, оборудованные раковиной.

Измученное запястье щиплет и я невольно смотрю на него. Отпечаток руки Олега пересекают красные царапины от застежки тонкого золотого браслета.

Не долго же продержался.

Не дал сказать и слова. Объясниться. Услышал то, чего ему достаточно и вспыхнул. Мгновенно скинул личину и перевернулся оборотнем вместе прекрасного принца.

Разве это любовь?

Замираю у зеркала. Глаза лихорадочно блестят, но и капли слез не вытекло за пределы тщательно накрашенных век. Губы непроизвольно кривятся, а из груди рвется нервный смешок.

Идеальная, черт возьми, кукла.

Дорогая кукла.

Которую он купил.

Которую можно приласкать, когда хочется, а когда нет настроения — швырнуть в стену. Размять в руках до хруста даже не думая о том, что внутри пластика тоже бьется сердце.

Или нажать на живот, чтобы услышать записанное: «Я тебя люблю».

Собственный план моментально становится диким. Зачем стараться? Сколько времени пройдет, пока у него откроются глаза?

Что останется от нас?

Шуршание его подошв от пол я узнаю из тысячи. Сейчас каждый шаг отбивается в кровоточащем сердце. Я вздрагиваю, когда безуспешно дергает за ручку.

Предварительно убедившись, что никого нет.

— Лен, — голос пропитанный виной доносится через тонкую щель.

Зажмуриваюсь от приятного ощущения. Словно по голове погладили.

Пнули. А после — погладили.

— Я говорила, чтобы ты не смел ко мне прикасаться? — хриплю и сползаю на пол, устроившись на собственном платье.

— Лен…

— Говорила?! — рявкаю я и до дрожи сжимаю трясущиеся веки.

Он ничего не сделал. Ничего такого. Как и в прошлый раз. Ничего такого…

Только от мантры не легче. Наоборот.

Я словно зачитываю знакомые строки, мелькающие со стороны жертв настоящего абьюза. Не таких, как я, или тех, кто спустя двадцать лет вспомнили о том, что оказывается в бородатом году над ними издевались.

А настоящих. С проломленными черепами, поломанными конечностями. Или тех, кто лежал на кладбище.

Грубая демонстрация физического превосходства надо мной — последнее, что я собираюсь терпеть. Тварь лучше душить в зародыше.

Олег не тронул бы меня и пальцем…

Но саднящее запястье намекает, что все не так.

Такого никогда не было в моем доме.

Но я почему-то безумно боюсь стать одной из тех богатых дам, старательно смазывающих синяки тональником и вешающих очередной подарок, преподнесенный в качестве извинений. Их мужья клялись, что любят их всей душой и несли весь мир к их ногам.

В золотом обществе за закрытыми накрепко дверями, к сожалению, сильные мужчины, унижающие зависящих от них женщин — не редкость.

В нашем доме не будет такого. Никогда.

— Да, — болезненно выдыхает Олег, а я на автомате киваю. — Я не хотел причинить тебе боль. Только увести отсюда. Не рассчитал силу.

— Но причинил, — безаппеляционно выдаю и тянусь за бумажным полотенцем. — В приличном обществе, когда девушку хотят «увести», подают руку, а не тянут ее, как козу за поводок.

— Я буду осторожнее, — медленно скрипит Олег под мою одобрительную улыбку, которую никак не увидит. — Обещаю. Поедем домой, обсудим твою работу?

— Вот так нужно сразу делать, Шершнев, — хмыкаю я, промакивая остатки влаги с остывшего тела и тянусь к платью. — Не усложняй мне задачу, и так не просто.

— Какую задачу? — недоуменно трясет головой Олег, когда я, распахиваю дверь уже облаченная в платье.

— Сделать нашу семью настоящей и счастливой, разумеется, — ослепительно улыбнувшись, я щелкаю растерявшегося Олега по носу и запихиваю подальше рвущиеся наружу обвинения. — Поехали домой. Нам многое нужно успеть обсудить, пока твоя работа вновь не порушила все мои планы.

—...До сих пор поверить не могу, — радужными колокольчика в воздухе зависает смех Кати. — Мы с Сережей женимся!

Подруга вытягивает вверх руку, устроив голову на моем плече. Свежий аромат зеленых яблок гладит засыпающие в приглушенном свете рецепторы, а густая россыпь крошечных бриллиантов, похожих на капельки росы, переливается в свете искусственного камина, который совершенно недавно появился в нашей с Олегом гостинной, прямо под широкой плазмой.

С удовольствием отмечаю, что Кате все это идет: новый парфюм, элегантное колечко, тарелка из-под попкорна, клетчатый плед и даже сопливая рождественская мелодрама, тихо играющая на широком экране. Но больше всего ей идет счастье. Глаза подруги сияют ярче любых драгоценных камней, а наполненные здоровым румянцем щеки говорят сами за себя.

Улыбаюсь от исходящего от нее тепла.

Все таки идея устроить маленькие посиделки именно у нас дома оказалась весьма удачной. Никто не обрывает телефон в поисках меня, не сопит недовольно в трубку. И уж тем более не рычит недовольно, по возвращению домой.

После выхода на работу, Олег стал слишком ревностно относиться к любой моей свободной минуте. Поездки в больницу к Лазареву без него, как раньше, то и дело заканчивались скандалом, мои походы в кафе с Катей и вовсе проходили чуть ли не по часам. Благо, что работаю я преимущественно удаленно. Иначе бы цербер, в которого превратился Олег, просто уничтожил все вокруг.

Массаж, шопинг, маникюр, стилист, косметолог, гинеколог, поездки к родителям… Все шло едва ли не по предварительно согласованному времени в строго установленные слоты. Любое нарушение заданного параметра выводило Олега из себя. Чего он, конечно, старался не показывать. Абсолютно не успешно.

Он реагировал так, как я и предполагала. Остро и болезненно.

«Я не понимаю, как твоя блажь и гулянки помогут осчастливить нашу семью».

Его пронизанные змеиным шипением слова из разговора двухмесячной давности всплывают ядовитым туманом в памяти, словно еще вчера мы сидели на этом самом диване и обсуждали выход н работу.

Именно ее Олег с легкой руки обозвал блажью, а гулянками — необходимые для любой женщины вещи.

«Я не могу вечно сидеть дома…».

«Так ты и не сидишь, Лен. У тебя полно времени на салоны и друзей, пока я занят. Достаточно просто не занимать его работой — и вопросы сразу исчезнут».

«…И на твоей шее».

«Лен, я в состоянии нас обеспечивать…».

«…И попрекать меня деньгами каждый раз, когда тебе что-то не нравится?»

Очень долгий и сложный разговор ходил по кругу и каждый раз забредал в тупик. Олег, несмотря на заявленную открытость, никак не желал двигаться с мертвой точки. При этом строил самое невинное выражение и ждал аргументов. Но ему не подходил ни один: ни то, что я стану скучной и тупой, и быстро ему надоем, ни то, что у него есть общение с другими людьми, а у меня нет.

«Я. Хочу. Самореализовываться».

«Нет».

«То есть о доверии между нами можно забыть?».

Единственное, что зацепило Олега тогда. На моих словах наш разговор подошел к концу, а на следующий день хмурый, как затянутое тучами небо, вез меня в офис для переговоров, на которые вызвал Паша.