— Семья, все дела. — выпаливает он, пнув несчастный табурет и безумно сверкая глазами. — Хочешь поговорить? Уверена?

Шершнев плюется каждой буквой, словно они отравляют его рот. Будто это что-то плохое, от чего немедленно стоит избавиться. Киваю, хотя все внутри подсказывает последовать его совету и скрыться в безопасной спальне, подальше от темной комнате и спрятанных там демонов.

Он плюхается на пол напротив меня, растрепанный и какой-то излишне решительный. Шершнев по-турецки складывает ноги, тянется ко мне и убирает с лица налипшие из-за слез пряди. Проклятые татуировки, словно свет от сварки, обжигают сетчатку, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть глаза.

— Как ты себе представляешь наш диалог?

Нервно сглатываю, наблюдая за лихорадочным блеском изумрудных радужек. Нервное шевеление в животе нарастает, когда Олег склоняет голову набок.

— Один спрашивает все, что его волнует, другой — отвечает, — неуверенно бормочу, прижимая ноги сильнее. — Если хочешь, можешь начать ты.

— Отлично, — Шершнев кивает и, хлопнув в ладоши, подается вперед. — Скажи мне, любимая, хорошо ли тебе со мной?

— Когда ты не ведешь себя, как мудак — да, — облегченно вздыхаю от простого вопроса.

Но тут же лихорадочно улыбаюсь и дергаюсь от черной тени, промелькнувшей в покрытых серой дымкой зрачках.

— Два предыдущих раза, когда мы были вместе, что на счет них? — уголок губ Шершнева вздрагивает, а я недоуменно хмурюсь.

— А что с ними не так? — Шершнев хмыкает, пока я растерянно пожимаю плечами. — Мне казалось, что нам хорошо вместе. Ну, по крайней мере мне точно было хорошо.

— И сей факт не помешал тебе сначала обращаться со мной, как с дерьмом, а после предать. Дважды. Верно?

Морщусь от бьющих по старым обидам слов. Шершневу не нужны ответы. Я не понимаю, чего он хочет добиться, но и не собираюсь упускать шанс.

— Моя очередь, — решительно выпрямляюсь и смело заглядываю в наполненные печалью глаза. — Зачем ты меня обманул? Тогда, с отцом.

— Потому что хотел, чтобы ты стала моей, очевидно же.

Замираю. Шершнев скребет большим пальцем уголок рта и насмешливо приподнимает брови. Сомнение зарождается где-то под ребрами, колет булавками легкие, заставляя ерзать и дышать чаще.

— Что, Лен? Я играю честно. Ты спросила — я ответил.

Не укладывается в голове. Мы не виделись много лет. Проще предположить, что я нужна ему для каких-то махинаций, чем признать сказанное.

Вглядываюсь в застывшие черты. Пытаюсь найти ответы, но тщетно.

Усталость, знакомые синяки и сетки полопавшихся сосудах в его глазах красноречивее любых слов. Он смотрит исподлобья. Без злости и фальши. А уголки его рта стремятся вниз.

Слезы высыхают за считанные секунды.

Неужели после всего он все еще что-то чувствует ко мне?

— Ладно, — с опасением выдавливаю, проходясь взглядом по изогнутым губам. — Но есть же куча других способов, я не понимаю. Почему так? Обманом, шантажом. Ты угрожал мне жизнью отца, Олег.

— Я пригласил тебя на свидание. Ты сказала, что наша случайная встреча и бурное приветствие в туалете клуба — ошибка. Я разозлился и решил тебя слегка проучить.

Осоловело моргаю. Каждый звук — контрастный душ. Разве может укладываться такое противоречие в одном человеке?

— Ты понимаешь, как это жестоко? — от ужаса мои глаза грозятся вылезти из орбит. — Я думала, что он умрет. Ты заставил меня выбрать между своей жизнью и его, Олег.

Выражение Шершнева становится нечитаемым. Он прячется за своей излюбленной маской редкостного козла. Победоносно вздергиваю подбородок.

— Я не верю тебе.

— Ты сделала правильный выбор, — Шершнев отклоняется назад, сжимая колени пальцами. — Мы же уже сошлись на том, что я чудовище, милая.

— Окей, ладно, — хватаюсь руками за лоб и нервно провожу по волосам. — Пусть так. Зачем я тебе, Шершнев?

— Не прикидывайся дурой, Лен, — скрипит белоснежной эмалью Шершнев и дергается, как от пощечины, а лоб прорезают глубокие морщины. — Я порядком устал от цирка. Ты знаешь ответы на все вопросы.

— Нет, так не пойдет, — болезненный смешок спазмом сжимает горло. — Отвечай. Мы не выйдем из этого порочного круга, если ты не станешь говорить честно.

Шершнев причмокивает и барабанит пальцами по коленным чашечкам. Его взгляд рассеянно блуждает по валяющимся повсюду остаткам посуды, и лишь ненадолго задерживается на месте, где висела странная картина.

А я, уставившись на вздутые сосуды на его предплечьях судорожно втягиваю воздух.

Странное место для татуировки с подобным смыслом.

Синяки под глазами, вечно уставший вид. А я всегда удивлялась, почему Олег стал выглядеть так, будто между нами разница лет в десять, не меньше.

Мозг сам дорисовывает красные проколы и фиолетовые гематомы там, где сейчас чернеют линии рун. Понятно, что не осталось и следа, да и наркотики потребляют по разному, но сердце все равно жалостливо сжимается. Так и хочется потянуться к нему и смять в объятиях.

С удивлением понимаю, что совершенно не злюсь на его выходку.

— Я отвечу, — равнодушно швыряет в лицо, а в глазах разгорается знакомое пламя. — Но сейчас моя очередь.

— Ради бога, — всплескиваю руками и демонстративно зажимаю рот.

Шершнев пододвигается ближе. Касается плеч кончиками пальцев, проводит по шее. Щекотно и одновременно волнительно. Мурашки ползут по мне резвыми муравьями, следуя за каждым его движением.

— Была бы ты сегодня со мной, если бы не ребенок и полная задница, которая вынудила тебя искать помощь?

Обреченно вздыхаю и с тоской смотрю на гаснущие изумруды.

— Не знаю. Никто не может знать, Олег.

— Переформулирую, — щурится он, а его ноздри зловеще трепещут. — Ты ушла не потрудившись извиниться…

— Ты меня выгнал! — возмущенно вскрикиваю на невесть откуда родившееся обвинение в его голове.

— … уволилась тихо, не попрощавшись …

— Заявление я не заставляла тебя подписывать. Мог бы и порвать, — обиженно бухчу. — И я ждала тебя у дверей в офисе!

— … узнав, что беременна, не потрудилась сообщить …

— Ты не интересовался моей жизнью! — едва ли не подпрыгиваю на месте. — Я звонила тебе тысячу раз!

— Лена, — вымученно стонет Олег и закрывает глаза, а я давлюсь невысказанными словами. — Пожалуйста.

Дышать вновь становится сложно.

Мы как два отрицательных заряда. Чем усерднее стараемся сблизится, тем с большей силой нас отталкивает друг от друга.

Мы говорим на разных языках. Слепой с глухонемым. И, кажется, что совершенно нет выхода.

Но несмотря на это, я наконец чувствую, как мы продвигаемся вперед.

— Ты пытаешься во всем обвинить меня, — всасываю намагниченный воздух, что едва не вспыхивает от исходящего от нас напряжения. — Я защищаюсь.

— Нет, Лен. Показываю, что ты со мной только когда тебе что-то нужно.

— Не правда, — протестующе трясу головой. — Нет, Олег, у тебя не получится все так вывернуть. Ты меня выгнал.

Я права.

Собственная уверенность придает мне сил. Становится крепким фундаментом под ногами, заставляет чувствовать опору.

Только какой-то противный червяк настойчиво точит раненное сердце.

— Прости, Лен, я был не прав. — Шершнев снисходительно кивает и поднимается на ноги. — Стоило выдохнуть и выслушать тебя. Я пожалел об этом через час.

— Я не могла до тебя дозвониться, — лепечу новое оправдание.

Они подворачиваются так удачно. Одно за другим. Словно кто-то подсунул в руки заранее заготовленный текст. И Шершнев уже знает весь его наизусть.

Не понимаю, почему чувствую себя так не уютно.

И откуда это скребущее ощущение вины

— Когда действительно прижало, Лен, ты нашла меня без всяких трудностей.

— Ты не отвечал на сообщения.

— Ты могла просто вернуться домой. Как это делают все семьи, когда ругаются. Они возвращаются домой и разговаривают.