— Ты моя.

Жаркое пламя разгорается под ребрами. Захватывает легкие, выжигает кислород. Заставляет выгибаться в руках Шершнева, переплетаться с ним слово яркие оранжевые языки в неуправляемом пожаре.

Олег перехватывает меня одной рукой и, отвернувшись на мгновение, сметает все на пол с заваленного комода.

— Там стояла моя косметика, — постанываю, оказавшись пятой точкой на твердой поверхности.

— Куплю новую, — рычит от где-то в районе шеи и прикусывает кожу до ярких искр перед глазами.

— Оле-е-г, — стону, ногтями впиваясь в гладкую ткань рубашки.

Он останавливается на мгновение. Хватает руками мое лицо и ждет, пока мой взгляд сфокусируется на нем. А я готова сойти с ума только от пульсирующих черных зрачков в его глазах.

— Нам же можно…? — его взгляд неуверенно скользит по низу моего живота.

— Нет, — улыбаюсь я и тянусь к пуговицам на его рубашке. — Нам нужно.

Шершнев сжимает мою шею и тянет к себе. Тело пронзает электрический разряд, когда его рот сталкивается с моим. Его нетерпение и жадность отзываются во мне оглушающим взрывом. Я рассыпаюсь на осколки в его руках и собираюсь вновь.

Крышесносно.

По настоящему.

Его ладони скользят по моей груди. Сминают грубую ткань пиджака, забираются под нее. Каждое прикосновение подобно ожогу, но я не в силах остановиться. Выгибаюсь навстречу, сталкиваюсь с его руками. Пытаюсь помочь освободить меня из плена совершенно ненужной одежды.

Мне тесно. Я хочу на волю. К нему.

Рывок и прохладный воздух щекочет мою оголенную спину. Шелест ткани о пол смешивается со стуком пуговиц. Каждый волосок на теле приподнимается от звенящего в ушах вожделения, когда Шершнев требовательно сжимает поясницу и трется ширинкой между ног.

Всхлипываю от нестерпимого жара, что устремляется к низу. Тугой пылающий шар разгорается сильнее от каждого его толчка. Растрепанный тяжело дышащий Шершнев переключается на ключицы. Жалит горячим языком воспаленную кожу, проводит зубами, дразнит и терзает все, к чему прикасается.

Скольжу вперед. Хочу содрать с него надоедливую рубашку. Ощутить жесткие мышцы, пробежаться пальцами по твердым кубикам пресса, но в таком положение это просто невозможно.

Как и снять оставшуюся на мне одежду.

Ладонь Олега стискивает мое бедро. Взвизгиваю от какафонии ощущений. Боль яркими красками брызжет на палитру чувств и перемешивается с ними создавая свой, неповторимый цвет.

— Держись, — хрипит Шершнев на миг приподняв голову.

За изумрудным туманом в его глазах едва не упускаю суть. Но хватаюсь, когда Олег подхватывает меня под бедра. Мгновение и я лечу на кровать, а Шершнев накрывает меня сверху.

Воспользовавшись паузой, хватаю края его рубашки и с садистким удовльствием, раздираю в стороны.

— Придется мне обновить гардероб, — смеется Шершнев мне в рот, царапая зубами истерзанные губы.

— Ты слишком одетый, — ехидничаю, ноготками проводя по открывшемуся для меня торсу.

Он изумителен. Как древнегреческое божество. Его тело словно создано умелым скульптором в порыве глубокого вдохновения. Жадно исследую каждый сантиметр открывшегося мне великолепия.

Охаю, когда Шершнев нажимает на живот. Его ладонь скользит под свободный пояс брюк, тянет резинку трусов. Захлебываюсь от восторга. Его напор мощным потоком катится по телу, сносит остатки самообладания.

Меня больше нет. Есть только мы, бесконечное желание и момент.

Секунда, застывшая на полотне времени.

Все перемешивается. Беспорядочные движения. Наше случайное столкновение, когда я тянусь к его ремню. То, как он дергает меня наверх, стягивая остатки одежды. Горячие стоны от выворачивающих наизнанку движений Шершнева, нетерпеливые поцелуи и сводящий с ума шепот. Все обращается в музыку, которую творит Шершнев.

Я — инструмент в его руках.

И я очень хочу, чтобы он сыграл до конца.

— Черт, да, — срывается с моих губ, когда, наконец, между нами исчезают все границы.

Он ударяет снова и снова. Заполняет все, проникает в каждую клеточку тела. Разбирает меня на атомы и восстанавливает, не давая времени опомниться. А я хватаюсь крепче, как утопающий за соломинку. Расцепи я руки — точно снесет. Утащит куда-то далеко в пучину и не даст выплыть.

Цветные вспышки перед глазами впиваются в веки. Из уголков глаз стекают слезы, но это слезы какого-то необузданного восторга. Мир плавится и растекается лавой по прохладному шелку постельного белья на нашей кровати.

— Фантастическая, невероятная, — едва разбираю его рык с другого конца Вселенной. — Лена.

Мы сталкиваемся зубами и сливаемся друг с другом до первого задевающего душу спазма. Я выкручиваюсь в его руках, сминаю белье. Горько сладкая судорога подхватывает меня и заставляет хватать ртом заряженный до предела воздух. Еще движение — и вот мы уже летим где-то далеко над землей, сотрясаясь в волнах удовольствия на промокшем от пота белье.

Шершнев расслабляется и скатывается на спину. Его тяжелое дыхание щекочет мне ухо, а влажная ладонь крепко держит мои дрожащие пальцы.

— Нужно было надеть платье, — выдавливаю, задыхаясь от избытка кислорода. — Косметика зря пострадала.

— Перехожу на футболки, — вторит мне Шершнев.

Мы смотрим друг на друга. И, не сдрежавшись, заливаемся звонким счастливым смехом, что звонкими колокольчиками отражается от стен нашей спальни.

Впервые в нашем доме так спокойно и легко.

— А ты кого больше хочешь: мальчика или девочку?

Шершнев пожимает плечами, не отрываясь от готовки. Кладу подбородок на скрещенные под головой ладони и окидываю взглядом обнаженную спину Шершнева. Клетчатый бежевый фартук совершенно не мешает рассматривать, как перекатываются мышцы под гладкой кожей Олега, а домашние свободные штаны только подчеркивают его крепкие ягодицы.

— Не думал, — косится через плечо. — А ты?

Замеченная на месте преступления, мечусь, торопливо отводя взор. Нарочито лениво тянусь к чашке и пару раз бью ложечкой о керамические фиолетовые стенки. Шершнев насмешливо поджимает губы, от чего изумрудные искорки в его глазах загораются ярче, а на щеках образуются очаровательные ямочки.

— Не знаю, — задумчиво тяну и с трудом отрываю взгляд от Шершнева. — Мне кажется, что с девочкой я смогу быть на одной волне. Зато с мальчиком многое можно пережить по новому. У меня, например, никогда не было машинки на радиоуправлении.

— Переломанных рук и ног у тебя тоже не было, — хмыкает Шершнев и возвращается к своему занятию.

Яичница шкварчит на сковороде, пока он шерудит лопаткой в толстостенном сотейники. От аромата жареной картошки рот стремительно наполняется слюной, а желудок недовольно ворочается.

Последние три дня мы практически не отрывались друг от друга. Перекусы, походы в душ, просмотр кино и сон неизменно заканчивались сексом. Изголодавшиеся, мы накидывались друг на друга в любом месте и в любое время снова и снова, пока окончательно не тратили все силы.

Даже от воспоминаний сегодняшнего утра низ живот наливается кровью и сладко тянет, рассылая по телу теплые вибрации.

— Все то ты обо мне знаешь, — шутливо щурюсь и тянусь к вилке, как только тарелка с незатейливым, вредным, но очень вкусным завтраком оказывается перед моим носом.

— Практически все, — смеется Шершнев и падает напротив. — Надеюсь, малыш нас простит.

— За такую вкуснятину? — бурчу с набитым ртом, постанывая от удовольствия. — Шутишь? Он готов расцеловать папочку прямо сейчас.

Идеально пропеченные внутри и хрустящие снаружи дольки тают на языке, вызывая счастливые судороги всех вкусовых сосочков разом. Если бы меня спросили сейчас, какое мое любимое блюдо — я бы попросила добавки и отвалить от меня с глупыми вопросами.

— Раньше тебе не нравилось, — загадочно тянет Шершнев.

— Я была на вечной диете, — фырчу в ответ, запихивая очередную порцию в рот.

— И на понтах, — цокает Шершнев и подозрительно приподнимает бровь.