— Ой, Лежик! Нашел маме кофе? Умница, сыночка…

Жадно осматриваю его лицо. Опустившиеся губы, красную сетку сосудов в отекших без сна глазах. Землянистую кожу, из которой словно высосали жизнь, потрескавшуюся кожу и фиолетовые круги. Он не двигается. Смотрит прямо. Только кадык дергается над воротом помятой футболки.

— Выйдите все, — тяжело опускает веки, а его голова виновато падает на грудь.

Ошарашено хлопаю ресницами.

Ужасное подозрение забирается в сердце. Хрустит песком на зубах, ядовитой пылью оседает на небе.

«Малыш?»

Ледяные щупальца прокрадываются под ребра, забираются в сердце. Я нетерпеливо жду ответное тепло, что прогонит их.

Но внутри отчаянно пусто.

Тетя Таня еще раз сжимает мою руку и нежно смотрит из-под опущенных ресниц. В небесно-голубом взоре глянцевыми бликами отражается неуверенность. Подсознательно отмечаю, что Олег совсем не похож на мать.

Интуитивно хватаюсь за нее. Словно останься она еще на минуту — все изменится.

Не будет страшных слов, а все пройдет, как страшный сон. Кошусь на маму, что и не собирается подниматься. По-моему она даже не слышала, как вошел Олег. Плотно сжав губы, мама поглаживает меня. Будто ее касания, как в детстве, прогонят жуткий кошмар, а от теплого света ночника с уточкой все бабайки расползутся по своим углам.

— Лежик, — тетя Таня шумно сглатывает.

Вздох, похожий на раскат грома, заставляет ее вздрогнуть.

— Мама, — гремит Олег.

Перед глазами ужастик обретает форму. Он тянет меня в гущу событий, а я наивно пытаюсь его игнорировать. Словно муха, что запуталась в паутине, но все еще продолжает доедать хлебную крошку. Боюсь дышать. Особенно, когда отбросив все невысказанные возражения, тетя Таня как-то неуверенно подмигивает и, пробежавшись по моим волосам, молниеносно вылетает за дверь.

Мама же сидит все так же. Вплоть до момента, пока ладонь Олега не ложится на ее плечо. Она вздрагивает. Долго фокусируется, подняв подбородок.

Моя ладонь в ее пальцах стремительно покрывается липким потом, когда мама тяжело встает с места и игнорирует предложенный Олегом локоть.

— Ираида Васильевна, я вас позову.

Тишина зловещим вакуумом скользит по перепонкам, ударяет по вибрирующим в мозге сосудам. Прошло всего пару минут, как все покинули палату, а мне кажется, что целая вечность. Олег устроился возле моих ног. Широко раздвинув колени и опершись на них, до красноты растирает переносицу большими пальцами.

— Состояние Семена Вениаминовича крайне тяжелое, — хрипит Олег и кашляет, словно сам пролежал с трубкой в глотке.

Обращаюсь в слух.

Папа?

В груди что-то натягивается то скрипа. Тонкая нить надежды надежды, что больше похожа на волосок, стонет под навалившемся на нее напором.

Я же знала, что шансов мало.

Но разве можно смириться с потерей?

Олег хрустит костяшками пальцев. Его руки словно помеха. Он не знает, куда их пристроить. Как если бы всю жизнь проходил без них, а здесь внезапно появились. Ладони блуждают то по лицу, то по рваным джинсам. Цепляют мочки ушей, пока Олег, наконец-то, не сцепляет их в замок перед собой.

— Сегодня утром ему сделали еще одну операцию.

— Какие прогнозы? — подаюсь к нему и охаю от ноющей боли в затекшем теле. — Что говорят?

Олег передергивает плечами и хмурится, а я с трудом сдерживаю распирающую веки влагу.

— Надеяться на лучшее, но готовиться, — он останавливается, так и не договорив фразу. — Лен, Семен Вениаминович боец. Хирург поделился, как крайне удивился тому факту, что твой отец не умер на столе. Назвал произошедшее чудом.

— Так себе чудо, — нервный смешок вылетает изо рта.

Рассеянно тянусь к шее. Волосы противно липнут к коже и раздражают ее. Раздираю зудящие позвонки, путаясь в кое-где скатившихся тонких прядях. Кажется, что вырву их с корнем.

— За столь малый срок такой объем оперативного вмешательства даже здорового мужика убил бы. Но твой отец жив и продолжает бороться. И ты должна в него верить.

Что-то не так.

Дергаю головой, щурюсь. Напряженный профиль Олега, бешено колотящаяся синяя вена под челюстью.

Он говорит об отце, но словно хочет сказать что-то другое.

— Я и верю, — хмурюсь, заглядывая в направленные в сторону глаза Олега. — Шершнев, что происходит? Что я здесь делаю?

Смежив веки, Олег морщится, будто прямо сейчас медсестра из детской поликлиники до давящей боли сжимает его палец, чтобы выжать капельку крови. Розовый на фоне общей бледности кончик язык появляется и исчезает между пересохших губ.

Он кажется таким ярким, что ресницы вздрагивают, а наружу вытекает первая слезинка.

Выворачивающая наизнанку догадка толкает спазмом пустой желудок. Колотит вниз живота. Громогласным горном врывается в сознание и оглушает. Заставляет трясти головой, чтобы отогнать подальше то, о чем мы оба молчим.

— Нет, — бормочу я и ударяю Олега в плечо. — Нет, Шершнев. Нет!

— Лен, — воздух свистит сквозь зубы, когда Олег всасывает его. — Родная, послушай меня.

— Нет, Шершнев! — мой крик срывается в судорожный визг. — Ты не посмеешь! Ты не скажешь этого!

Мои кулаки врезаются вновь и вновь в твердые мышцы. Я бью с каждым разом сильнее, захлебываясь слезами, раздирая ничего не значащими словами горло.

— Ты обещал мне! Ты сказал, что все будет хорошо! Ты обещал нам помочь, Шершнев! — верещу, колотя несгибаемую спину.

— Я знаю, — Олег перехватывает мои запястья, а я рвусь до отчетливого хруста. — Лен, плод замер за несколько дней до…

— Не называй его так! — ору ему в лицо, разбрызгивая ядовитую слюну. — Не смей называть его так!

Маленький мальчик с изумрудными глазами. В белых штанишках с большими карманами, круглыми щечками и взглядом, полным любви. Он появляется снова и тает в застилающем глаза тумане, забирая с собой все самое светлое, что у меня было.

Руки обессилено падают на кровать. Я повисаю в объятиях Олега и отчаянно вою, уткнувшись лбом в его плечо.

— Ты его убил, — лезет из меня, когда щека Олега прижимается к моему затылку.

Хочу выбраться. Мечусь, но Олег блокирует любое движение. Он стискивает меня с такой силой, что еще немного и границы между нашими телами просто растворятся под его напором. Холодные губы жалят макушку, ногти царапают шею, вздымающаяся грудь обдает жаром.

— Я не знаю, что должен сказать, — его голос вздрагивает вместе с ним. — Я дебил, козел, сволочь, моральный урод и скотина. Но я очень хотел, чтобы он родился.

— Уже не важно, — бесцветно выдаю, уцепившись за всплывший улыбающийся образ ребенка. — Я хочу поспать.

Окно видеоконференции, расширенное на весь экран, моргает, когда Паша подключается к диалогу. Его камера и звук выключены. Вздыхаю и барабаню дрожащими пальцами по столу. Над значком чата загорается уведомление о сообщение. Лениво клацаю по нему и рассеянно скольжу взглядом по буквам.

«Пять минут»

Блинная, в которой мы не так давно обедали с Катей, почему-то оказалась единственным местом, что пришло мне на ум для побега.

В больнице продержали еще неделю. Виталий Петрович что-то долго объяснял про замершую беременность и то, что мой ослабленный организм быстро заработал себе интоксикацию. Если свести слова к минимуму, то получалось, что малыш умер где-то в день нашей свадьбы.

«Такое случается. А постоянный стресс спровоцировал отторжение плодного яйца раньше стандартного срока. В данном случае, Елена Семеновна, вам повезло».

После сказанного, Олега оттаскивала охрана. Я же только сидела и, как сейчас, равнодушно смотрела в окно.

Как персонал мог пропустить? Если бы я согласилась лечь в больницу, все было бы иначе?

Вопросов, крутящихся в голове, так много. А толка от ответов на них — ноль.

Малыша больше нет. А из меня словно высосали все силы жить. Просыпаться по утрам невыносимо. Смотреть на себя в зеркало настоящая пытка.