— Леночка, милая, ты слышишь меня?

— Малыш, — едва шевелю губами.

Они сухие и абсолютно чужие. Тело будто не принадлежит мне. Не подчиняется командам отключающегося мозга.

Хочу погладить живот. Успокоить невесть откуда взявшееся пламя. Только руки не слушаются.

«Потерпи, малыш. Не нужно так нервничать. Не пугай маму».

Я очень хочу, чтобы он слышал. Вся моя любовь концентрируется на маленькой точке со снимка узи. Он же чувствует, что нужен мне? Или она. Девочка или мальчик — какая разница? Главное, чтобы здоровый и счастливый.

В голове всплывает образ. Мне кажется, что я видела его раньше. Совсем крохотный пацаненок, в белых широких джинсиках и черной футболочке. Он сидит в песочнице, и радостно запустив руки по локти, смеется. Разбрасывает вокруг оранжевый дождь.

Единственное желание — схватить и обнять. Прижать покрепче к себе, чтобы больше никогда он не испытывал боли.

Защитить от всего мира.

Даже от нас самих.

— Сейчас, родная. Потерпи немного. Черт, — рычит Шершнев, перебирая пальцами мои волосы.

Малыш поворачивается ко мне. У него огромные изумрудные глаза. Форма моя, но цвет — Олега. Он смотрит с таким восторгом, что внутри все замирает от счастья.

Нет в жизни чувства сильнее, что я испытываю, глядя на него.

Он подскакивает на ноги и бежит ко мне, а я кидаюсь ему навстречу, не обращая внимания на настойчивую возню возле меня.

— Ало, да. Молодая женщина, без сознания. Беременная, анемия и гипертонус. Да, да. Шершнева Елена Семеновна, двадцать семь лет.

Мое далекое тело отрывает от земли, отвлекает от грез. Изображение моего улыбающегося сына расплывается. Судорожно оглядываюсь вокруг.

Песочница исчезает.

И совсем никто не может нам помочь.

— Да. Сколько ждать? Черт, вы там на черепахах передвигаетесь?

«Мама».

Концентрируюсь на голос и облегчение пробегает по телу.

Я все еще его слышу.

Это же хорошо, правда?

— Диктуйте ближайший адрес.

«Я здесь».

Стараюсь больше не отвлекаться. Нахожу его взглядом и улыбаюсь. Но кто-то настойчиво дергает меня.

Ледяной поток врезается в лицо. Кашляю и слышу рядом вздох облегчения.

— Малыш, — неосознанно тянусь руками вниз, но Олег перехватывает мои ожившие ладони.

Вовремя. Новый приступ боли чуть не отбрасывает меня обратно в небытие.

— Тише, тише. Не двигайся. Сейчас поедем в больницу и все будет в порядке.

Беспокойство жалит сердце стоит заметить тревогу в распахнутых изумрудных глазах.

«Все будет в порядке, малыш. Папа так сказал».

Но даже мой внутренний голос звучит не уверенно.

По пути в больницу я отключаюсь снова. Прихожу в себя только не на долго. Помню немногое: приемный покой, теплые объятия Олега, его белое, как мел, лицо. И какие-то бесконечные вопросы врачей. Все смешивается калейдоскопом, накладывается друг на друга и не дает возможности собрать вменяемую картинку.

Сознание возвращается только в белой палате люкс. Хлопаю ресницами и осоловело оглядываюсь. Капельница с какими-то пакетами, размеренно подает препарат во вставленный в вену катетер. Теплый клетчатый плед в мягком пододеяльнике укрывает по грудь. За окном уже совсем темно, поэтому комнату освещает приятный дневной свет, льющийся из диодных точечных светильников на потолке.

Сколько же прошло часов?

Взгляд скользит по подозрительно мигающему прибору, подключенному ко мне, натыкается на пульт управления новомодной кроватью. Холодильник, плазма, приставка. Чего только здесь нет.

Тело словно чужое. Ерзаю. Затекшие конечности поддаются, отдавая болью. Кашляю, от внезапной щекотки в горле. Будто успела подцепить легкую простуду… Ортопедический матрас облегчает тянущее ноющее ощущение в животе. Обжигающая боль исчезла, но мне все еще дискомфортно. Тянусь вниз и нежно поглаживаю теплую ткань.

«Все хорошо, милый».

Дергаю головой и перевожу взгляд в сторону. Улыбка трогает губы, а тепло разливается в груди успокаивающим потоком. Рядом с кроватью стоит кресло. На нем нет ни пиджака, ни пледа. Только сиротливо лежащий ноутбук.

Олег здесь. Не уехал в квартиру.

Радостно расправляю плед и осматриваюсь в поисках зеркала.

— Я понимаю, Татьяна Ивановна. Но пирожки ей никак нельзя, — знакомый голос Виталия Петровича врывается в палату из коридора.

Недоуменно морщусь. Мы были совсем в другой больнице. Клиника Виталия Петровича почти в центре. Трясу головой и на всякий случай мысленно обнимаю светлый образ маленького мальчика.

— Виталичка Петрович, — удивленно приподнимаю брови, уставившись на дверь.

Высокие интонации мамы Олега настораживают. Она явно взволнована, но при этом четко нацелена попасть ко мне в палату.

— Татьяна Ивановна, при всем уважении. Елена Семеновна только вышла из медикаментозной комы.

— Значит возьмите сами уже чертовы пирожки и пропустите меня! Боже, боже, сколько уже можно меня здесь держать?

— Пациентка без сознания.

— Людвиг, нет, ты слышал? Мне нельзя!

— Тата, Виталий Петрович сказал, что она без сознания.

— Нет, вы посмотрите на него. Идочка ее мать! Что вы, совсем без сердца? Не пустите родную мамочку к кровиночке, к доченьке единственной?

— Ираида Васильевна может пройти…

— Одна? Без поддержки? Идочка, стой на месте, куда ломанулась? Боже, боже, что вы за чурбан такой неотесанный, Виталичка Петрович! Там ее чадушко лежит, все в проводочках, бледненькое. Вы хотите, чтобы Идочке стало плохо с сердцем? Я ее единственная подруга! Людвиг, подтверди!

— Татьяна Ивановна, я сказал, что мать…

— Вот и чудно! — с нажимом, голосом не терпящим возражений, выдает тетя Таня. — Идочка, за мной. Людвиг, покарауль дядю доктора, пока Лежик не вернется. Только за смертью посылать, что за ребенок. Так сложно найти мамочке кофе без кофеина на растительном молоке.

Опасливо поджимаю ноги, когда на пороге, запыхавшаяся и с тяжелой сумкой на перевес, появляется растрепанная тетя Таня. Завидев меня, она победоносно улыбается, и, всплеснув руками, стремительно проплывает к кровати.

— Аленушка, красавица наша спящая, — ослепительно растягивает губы и цепко хватает мою ладонь. — А Виталичка Петрович сказал, что ты еще в царстве Морфея.

Ее холодные руки действуют успокаивающе. Прохлада стремительно растекается по телу и былое волнение растворяется.

Удивительное свойство. Я бы хотела обладать таким же.

— Да я только, — кашляю, цепляясь руками за горло.

Тетя Таня надувает губы и, сместив на переносице брови, грозно цыкает.

— Идочка, ты слышишь? Боже, боже! Эти звери простудили нам ребенка.

— Так бывает от интубации, — механически выдает мама.

Фокусируюсь на ней. Мама медленно опускается рядом со мной на кровать. Не глядя нащупывает пальцы и осторожно поглаживает. Ее спина сгорблена, а пустой взгляд буравит черную точку розетки на противоположной стене.

— Мам? — сиплю, тяжело сглатывая от тревожного чувства, что ледяными щипцами сжимает сердце. — Что-то случилось?

Мама отрицательно дергает головой.

— Не обращай внимания, Аленушка. Мама просто переволновалась. Все в порядке, да, Идочка?

— Да, конечно, — оборачивается мама и выдает измученную улыбку. — Все хорошо, дорогая.

— Расскажи лучше, какие там сны интересные видела? У меня знакомый один когда из комы вышел, ты бы слышала, что там за истории. Нет, конечно больше выдумывал, но…

Слова тети Тани растворяются в напряжении маминых плеч.

Я не верю им обеим. Слишком заведена тетя Таня. Дергается, улыбается как-то рвано. То и дело натягивает веселое выражение. Будто если она перестанет стараться — оно испариться и раскроет реальное положение вещей.

Мама же просто не в состоянии больше ничего скрывать.

— Что-то с папой? — нервно дергаю ее руку на себя. — Мама, — требовательно добавляю.

— Лена? — осипший возглас Олега перебивает меня.