— Плевать, — отсекаю я и выдираю телефон из рук вцепившегося в него Лазарева. — У Олега наверняка свои причины. Я потеряла ребенка, стою на грани жизни и смерти отца, восстанавливаю отношения с Катей, а с Олегом столько нарыто, что не понятно, переберемся ли мы когда-либо. Ты, Лазарев, в моей безумной жизни, как не странно, единственная стабильная часть.

— Шикарное признание, — нервно усмехается Лазарев, пиля взглядом телефон, исчезнувший в моем кармане. — Надо записать.

— Запиши, — киваю и поднимаюсь с места. — Оставайся бесячим мажором с бабками и мозгами, а не запертым психом. Тебе есть ради кого выбираться, Лазарев.

— Лен, — голос Лазарева настигает на пороге, а я спешно оборачиваюсь.

Все же у нас пока слишком странные отношения, чтобы выдавать подобное.

Но я хочу, чтобы он поправился.

— Все, я пошла, — машу рукой и подмигиваю, вставшему на отвердевшие ноги Лазареву. — Веди себя хорошо, вечером приду, проверю.

— Вечером не нужно, — отсекает Лазарев, а я, не веря своим ушам, замираю.

Неужели показалось?

Но в следующую секунду глаза Лазарева превращаются в щелочки, а губы трогает хитрая улыбка.

— У Олега сегодня День Рождения. А послезавтра — велком в мой дурдом.

Домой мы возвращаемся больше не сказав друг другу ни слова, когда уже рассвело.

Телефон Олега то и дело звонит, но он сбрасывает все вызовы до тех пор, пока вовсе не выключает разрывающийся аппарат.

— Ты думаешь, я не правильно поступила? — я обхватываю теплую кружку с ароматным, заботливо заваренным Олегом чаем, и с удовольствием втягиваю уютную композицию.

Как по мне, она больше подходит для осени. Апельсин с ярким привкусом корицы сладостью с забавной кислинкой ложится на язык, пока я наблюдаю за зависшим перед ноутбуком Олегом.

Без искусственного освещения на кухне еще темно, ведь солнечные лучи не пробираются через плотно задернутые шторы. Свечение от экрана делает лицо Олега острее, выделяя контрастными тенями выступающие части. Олег что-то быстро печатает и делает глоток из своей кружки.

— Почему? — наконец, выдает он, не отвлекаясь от работы. — Для него Кирилл мощный стимул. В целом, на его месте предпочел бы знать.

— Тогда почему не рассказал сам?

Олег пожимает плечами.

Уведомление о пришедшем сообщении он встречает замученным вздохом, едва ли не испепеляя взглядом несчастный ноутбук, закрывает всплывшее окно.

— Некогда как-то было, — растягивая слова, отвечает Олег и смотрит поверх серебристой крышки. — О существовании Кирилла я узнал в тот же день, когда ты пришла ко мне. А дальше наши проблемы заняли все мое время.

Знакомое скользкое ощущение, словно в легких собирается выводок слизней, передергивает меня. Поджав губы, я с трудом набираю воздух, что блуждает среди густой жижи, не давая вздохнуть полной грудью.

Все уже прошло.

Невозможно жить прошлым.

— Аня скрыла от тебя? — удивленно выгибаю бровь делая вид, что не пыталась мгновение назад удержаться на плаву.

Олег с сомнением щурится. Колкие изумруды сканируют мое лицо, пытаясь найти привычный подвох. Пальцы Олега отбивают какую-то мелодию на барной стойке, за которой мы сидим напротив друг друга.

Но не соприкасаемся. Ноги — и те находятся на безопасном расстоянии.

А ведь поведи я коленом, как обтянутая джинсами кожа столкнется с обманчиво мягкой тканью над кипящим лавой бедром Олега.

Во рту моментально образуется Сахара, а жар опаляет щеки.

Все происходящее невозможно скрыть от вездесущего взора Олега, что недоуменно смотрит мне в глаза.

— Представь себе, — выдает Олег, не разрывая зрительный контакт.

И от изумрудного сияния внизу живота потягивает, а ребра стискивает от навалившегося желания.

Как на зло, мысли о Жене отходят на второй план. Как только я не пытаюсь вернуться в спасительный мир аквамариновых радужек четы Лазаревых, память настойчиво заменяет их на зеленые.

«Ты моя».

Раскатистый рык Олега из прошлого вибрирует в легких, заставляет трепетать сердце. Горячие прикосновения, обволакивающие тело, тающая под его ладонями кожа. Я чувствую, как она воспаляется прямо сейчас. Трется о неудобную ткань, стонет от невозможности вновь покрыться бисеринками пота, что осядут после на запутавшихся волосах.

Как назло, память подбрасывает новые картинки. Языки пламени в камине, устроившие театр теней на стене из сплетенных на полу тел. Поток признаний, что то ли в пьяном бреду, то ли измученные волнами оргазма, мы выливаем друг на друга.

И пошлый ковер из овечьей шерсти.

Увидь я подобное в кино, сказала бы, что какой-то бездарный режиссер не смог придумать ничего нового.

На деле же, я схожу с ума только от мысли, что все случилось со мной.

С нами.

И прекраснее воспоминания у меня просто нет.

Я не сразу понимаю, что Олег что-то говорит. Только, когда вижу, как его губы шевелятся снова, а сам он хмурится, с трудом выныриваю из мучительно сладких грез.

Стряхиваю наваждение и хрипло уточняю:

— Что?

— Говорю, что ты все сделала правильно. Жаль, что не я. Взрослые, разберутся сами. Ты как себя чувствуешь? — его рука ложится на мой лоб, а я дергаюсь от электрического разряда, пронзившего мое тело. — Температуры нет.

— Почему ты ничего не говоришь о том, что чувствуешь ко мне? — не выдержав распирающего ощущения, спрыгиваю с барного стула и требовательно взираю на Олега.

Олег судорожно кашляет, словно что-то застряло у него в горле.

— Мда, я ждал перепадов настроения, но, признаться, ты и здесь меня удивляешь, — утирая выступившие слезы на покрасневшем лице, скрипит Олег. — Ложись спать, Лен. Ночка вышла безумная.

— Нет, Шершнев, — безапелляционно отрезаю, обрушив руки на стол. — Так не пойдет. Я живой человек, и я хочу…

— А я кто, Лен? — прерывает гневную тираду Олег, а я задыхаюсь от собственных невысказанных слов. — Я серьезно сейчас. Ты знаешь, кто я? Чего хочу?

— Смешно, — возмущенно всплескиваю руками. — Ты уходишь от темы.

— Да что ты говоришь, — шипит Олег, а в солнечном сплетении тревожно ноет от его всплывшей знакомой маски на лице. — Давай твоё любимое. Вопрос-ответ. Только вопрос один, а отвечают на него оба. Идет?

Нехорошее подозрение тревожным кроликом щекочет нервы, но я отбрасываю его подальше. Олег не отвертится.

— Начинай, — отмахиваюсь, решительно усевшись на высокий стул.

— Любимый цвет? — невозмутимо выдает Олег, а я звонко смеюсь.

— Детскую анкету заполняем?

— Отвечай давай, — усмехается Олег. — Просто же.

А кролик, свернувшись калачиком, судорожно ищет угол в попытке спрятаться от стремительно настигающего его удава.

— Черный? — нерешительно выдаю, стиснув зубы.

— Синий. А твой — голубой. Один ноль. Продолжаем?

— Оле-е-ег, — цыкаю я, закатив глаза. — Ну глупо же. Давай еще.

— Любимый фильм?

— Легко! — победоносно щурюсь. — “Блудливая Калифорния”. Постоянно ее с тобой крутили.

— А пересматривали “Бойцовский клуб”, — хмыкает Олег. — Твой — старые добрые “Три мушкетера”. Два ноль.

— Да ты жульничаешь! — от возмущения подпрыгиваю на месте. — Мы его смотрели раз десять максимум. А Хэнк Муди у меня до сих пор перед глазами стоит.

— Пруфы достать с запросов? — усмехается Олег, а я обиженно надуваю губы. — Просто свободный писатель привлекал тебя гораздо больше проблемного шизика. Книга? Спорт? Место? Свободное время?

С каждым вопросом Олега моя голова опускается все ниже. Он потоком выдает правильные ответы, а я не понимаю, что происходит. Единственное мое желание сейчас — сбежать.

Что я и делаю.

Слезаю на негнущихся ногах на пол и, потупив взор, ретируюсь.

— День Рождения хотя бы знаешь? — потухший голос летит мне в спину, а я шмыгнув носом, киваю.

— Сегодня.

— Серьезно? — с сомнением тянет Олег, а я вновь трясу волосами, скрывая расстроенное лицо.