— Нужно было подраться, чтобы помириться?

— Не лезь, — огрызается Шершнев, вызывая разочарованный вздох.

— Детский сад, Олег. Вы — взрослые серьезные люди, бизнесмены, а ведете себя, будто у вас на счету не миллионы, а листочки сирени.

— Куда одежду Лазаря спрятала? — игнорирует меня и продолжает перебирать все, что подворачивается ему под руку.

— У вас же никого кроме друг друга нет, — лепечу с сожалением, а Шершнев распахивает дверь гардеробной. — Ты же хочешь семью, доверия, уважения. А сам накинулся на единственного дорогого тебе человека. Он и есть твоя семья, а ты ему не доверяешь.

Шершнев останавливается. Медленно и с излишней осторожностью расправляет на плечиках мою куртку. Его движения скованы, челюсть напряжена до хруста. Слышу, как скрипят его зубы и трещит по швам дышащая на ладан рубашка. От него веет холодом, словно он не в гардеробной, а в холодильной камере.

— Я не доверяю не ему.

Он не поворачивается ко мне. Просто стоит, прямой, будто в его позвоночнике арматура. Бетонный и чужой.

Сосущая пустота внутри от его слов тянет живот и обдает кожу прохладой.

— Мы не будем об этом говорить, — отрезает Шершнев и дергается.

— Олег…

— Нет, Лена! — рявкает Шершнев и шумно втягивает воздух. — Подумай о ребенке.

Он дышит. Громко, тяжело и холодно. Очень долго. И с каждой секундой я чувствую, как он отдаляется.

— Тебе не нужно кого-то бить, чтобы перестать на меня злиться, — лепечу, потупив взгляд. — Олег, мы же сможем с этим справиться, правда? У нас же получалось…

— Я. Все. Решу. Лена.

Рассеянно тереблю уголок пододеяльника. Он не дает мне говорить. Кажется, что все его силы уходят сейчас на то, чтобы просто находиться в статичном положении. Замечаю, как сжимаются кулаки. Трусливо отвожу вгляд.

Одеяло куда-то уползло. Его поиск позволяет хоть как-то отвлечь себя от ноющей зияющей дыры в солнечном сплетении.

— Прости меня, правда, — впиваюсь в несчастную ткань и тяну до треска. — Мне очень жаль. Я не думала, что так сильно задела твои чувства. И мне правда нравилось быть с тобой. Просто в двадцать лет никто не думает о люб…

Удар и треск дерева сломанного дерева заставляют вжать голову в плечи.

Главное — не коситься на Шершнева. Кажется, посмотри я на него, и он растопчет меня одним взглядом.

— Олег, я пытаюсь сказать…

— Как же я тебя ненавижу, — бьют обухом по голове измученные слова Шершнева.

Растерянно раскрываю рот. Я оглушена. Дезориентирована. Меня контузило. Я где-то глубоко под завалами и не могу выбраться. Вокруг только пыль и бесконечные камни. Куда не посмотри — везде они. Не видно даже маленького лучика света.

Только совсем крохотный.

Одно неловкое движение — и его завалит. Погасит навсегда.

Прижимаю ладони к животу. Хватаю ртом воздух и давлю поднимающийся в горле всхлип. В голове — белый шум, а веки нещадно печет.

— А малыш, — давлю сквозь подступающие слезы. — Ты же будешь его любить?

Молчание превращается в пытку. Слезы свободно льются по щекам, пока Олег отмирает. Молча указываю ему в сторону чемодана, кое-как удерживая всхлипы. Они прорываются через один.

Шершневу плевать. Он нашел все ему необходимое, а я только вынужденный предмет интерьера. Такое, подобранное чучело собачки, что приглянулась симпатичными глазками и неплохо подходит под цвет стен.

— Моего ребенка я точно буду любить.

Свою свадьбу я спланировала еще в десять лет.

Тогда удивительно романтичными мне казались атласное прямое белое платье, длинная фата и невероятный побег от бесчисленных гостей на следующий день после вечеринки на лошадях куда-то на закате за горизонт.

— Согласны ли вы, Олег Константинович, взять в жены…

Слова регистратора пролетают мимо ушей. Нет ни счастья, ни предвкушения новой жизни. Даже наших родителей нет. Мы стоим вдвоем, в унылый ноябрьский вторник, и ждем, когда все закончится.

Шершнев выбил в своем плотном графике окно и мы заехали расписаться по пути из больницы. Заявление подали удаленно сразу, как только пришли результаты ДНК теста.

Через день после того, как Шершнев скрылся из моей комнаты, оставив меня в слезах.

В тот вечер Шершнев вернулся домой на взводе и рано. Привычно отказался от ужина и сел на диван, положив перед собой злосчастный конверт.

— Будешь смотреть? — внезапно спросил он, буравя взглядом нераспакованную крафтовую бумагу.

Его голос звучал растерянно. Звонкие нотки страха, что он так тщательно пытался скрыть, задели меня за живое. Поэтому я не послала его куда подальше, а поддалась порыву и мирно присела рядом.

— Я и так знаю, кто отец.

Шершнев даже не дернулся. Создалось впечатление, что он где-то не здесь. Один на один с собой и мыслями, что голодными шакалами раздирали его на куски.

Ладони сами потянулись к нему. Обвив руку Шершнева и не встретив сопротивления, я ласковой кошечкой потерлась щекой о его плечо.

Краешек губ Олега дернулся в едва заметной улыбке. С тяжелым вздохом, Шершнев зарылся носом в мои волосы, шумно втягивая их аромат.

— Снова что-то задумала, — бесцветно выдал Шершнев, обдавая меня теплом.

Прижавшись к нему сильнее, поняла, что несмотря на все происходящее, я находилась именно там, где должна быть.

Все оказалось так просто.

Пока я искала непонятно кого, человек, от присутствия которого в животе бушевали бабочки, лечился от зависимости за тысячу километров от меня.

Шершнев шмыгнул носом и выпрямился, рассеянно обведя помутневшим взглядом конверт. По телу пробежали мурашки, когда колкие изумруды пробежались по мне.

Конечно, это не любовь. Столько лет прошло, мы совсем друг друга не знали. Но Олег и сам говорил, что кроме нее есть много чего важного.

Или…

— Я могу не открывать.

Он жадно впился в меня взглядом, царапая им щеки. Искал, за что зацепиться. Но я ничем не могла ему помочь.

— Ты мне не веришь, Олег, — вздохнула я и провела рукой по его растрепанным волосам. — Поэтому открой и убедись сам. Иначе это так и будет тебя мучать.

Тогда я оставила его одного. Ушла в комнату и легла спать. Через час Шершнев уже лежал рядом и с дотошностью маньяка вбивал и проверял данные на портале Таганского ЗАГСа.

Потеплений между нами не намечалось. Все подуспокоилось и мы более менее начали дружить. Вернулись к состоянию, в котором были пару месяцев назад. С той разницей, что спали мы с Шершневым в одной кровати.

По молчаливому согласию друг друга, мы вновь пришли к когда-то отвергнутой мною концепции. Попытаться выстроить семью, основанную на уважении, дружбе и доверии.

С зияющей пустотой внутри.

— Ты хочешь свадьбу? — спросил он в какой-то выходной, когда до росписи осталась пара недель.

Редкий день, когда мы выбрались из дома. Погода стояла отличная и, гонимые солнечным светом, мы отправились устраивать пикник на открытом воздухе.

Упакованная в семнадцать слоем одежды, от его вопроса я чуть не подавилась куриным шашлычком.

Шершнев задумчиво пошуршал палочкой в углях.

— Зачем? — пожала плечами я.

— Ну там люди, — Шершнев поморщился с нескрываемым омерзением. — Не знаю. Развеешься. Ты раньше любила, я и спросил.

— У нас осталось мало времени, — горло сжал болезненный спазм.

Конечно, я хотела праздника. Но ситуация усугублялась с каждым днем: папу вот-вот должны были забрать на вторую операцию. Он согласился с огромным скрипом только после того, как мы поставили всех перед фактом.

Да и о каких вечеринках речь, когда вот-вот появится маленький ребенок. А мой будущий муж даже не смотрит в мою сторону.

— Мы можем устроить вечеринку позже, — неуверенно пробурчал Шершнев. — Позвать прессу, звезд.

— У нас не те обстоятельства, — слова вылетели прежде, чем я успела подумать.

Не знаю, почему я так сказала. То ли хотелось, чтобы он настоял. То ли просто испортилось настроение от мысли, что эта свадьба нужна только мне.