— Нет, — испуганно оборачиваюсь на Шершнева.

Он спокоен как удав, расслаблен и уверен в себе. Не терпит отказа. Вновь смотрю на врача, но с некоторой гордостью за моего мужчину.

— Это вы меня не услышали, Виталий Петрович. Я жду варианты, а не оправдания.

Тишина растягивается. После минуты молчания Виталий Петрович трет переносицу и вновь переносит внимание на монитор.

— Что-нибудь придумаем, — бросает в ответ.

— На каком сроке делают ДНК тест? — вопрос Шершнева застает врасплох.

Морщусь от неприятного ощущения. Меня тычут в лужу, которую я не делала, словно котенка. Оборачиваюсь, сминаю в кулаке пустой пакетик сахара. Он с невозмутимым видом расправляет крышку на картонном стаканчике из-под кофе.

— Почему в больнице не узнал? — шиплю в ответ, затем оглядываюсь по сторонам.

Стоящий рядом мужчина заинтересованно щурится. Низкая полная женщина в солнечных очках что-то шепчет ему на ухо, а потом тычет в нашу сторону.

Ежусь. Никогда бы не думала, что окажусь в такой ситуации.

Не уверена, что вопрос Шершнева прозвучал так громко. Но от взгляда незнакомцев становится некомфортно.

Расслабься, Лена. Просто они вас узнали.

Дело не в том, что он сказал. Успокоительная мантра не помогает. В ушах поднимается гул. Кручу головой сильнее. Кажется, что все люди на заправке смотрят только на нас. И каждый слышит, о чем мы говорим.

Стая невидимых муравьев забирается под пуховик и маленькими лапками топчется по воспаленной коже. Глубокий вдох не дает ощутимого результата, облегчение не приходит. Сжимаюсь, чтобы спрятаться от безжалостных взглядов толпы.

— Третья колонка, девяносто пятый заправилась! — спасительный голос кассира в красной кепке отвлекает незнакомца со спутницей.

— Чего на улицу не заорал? — бурчу и двигаюсь поближе к Шершневу. Цепляюсь за рукав его пальто и на всякий случай натягиваю на лицо ослепительную улыбку. — На нас все пялятся. Желаешь стать героем желтой прессы?

— Я мелькаю там на постоянной основе — Шершнев подносит стаканчик к губам и морщится после глотка. — Ты не ответила, что с тестом?

Подхватываю его под локоть и под собственный смех тяну к выходу. Если ему плевать на репутацию, то мне нет. Оказаться под натиском журналистов — это не предел мечтаний. Последнее время моя семья на своей шкуре познает прелести жизни знаменитостей.

Оно неизбежно. Когда отец заболел, мы чудом сохранили все в тайне. Но ситуация в корне изменилась после его отправки в Израиль. Мы понимали, что будет сложно, но ситуация приняла неожиданный оборот.

В попытке найти сенсацию журналисты подстерегали нас повсюду. Как стая голодных собак, от которой не спрячешься, они накинулись на нашу семью. Каждое слово выворачивали наизнанку, вырывали фразы из контекста, публиковали случайно сделанные фотографии.

Иногда даже шли на откровенное вранье. Мне постоянно приписывали новые романы, маме — молодых или влиятельных любовников. Досталось всем нашим знакомым. Александр Самуилович Лазарев попадал под раздачу так часто, что вместо злорадства я испытывала к нему только жалость.

Папу ушлые журналисты похоронили трижды. Один раз на Ваганьковском кладбище. Правда, так и не определились, где точно: рядом с Вициным или Абдуловым.

А отцу такое внимание льстило. Он с огромным удовольствием проглатывал новости и давал опровержения.

« Дочка, пусть развлекаются. Одним нужно зарабатывать на хлеб, а другим ежедневно читать сказки. Если я промолчу, они их придумывают сами. А так, представь, как эти псы передерутся перед публикацией моего “последнего интервью” ».

Только меня не обманешь. Папа просто не хочет доставлять проблем своими переживаниями.

— В интернете написано, что с десятой недели, — засунув телефон в карман, отворачиваюсь к окну и наблюдаю за лениво ползущими автомобилями. — Достаточно сдать кровь обоим родителям.

— Отлично.

Шершнев включает поворотник, чтобы перестроиться в соседний ряд. То, с каким спокойствием он спрашивает о подобных вещах, невольно выбивает из колеи. Нервно барабаню пальцами по дверной ручке. Вопрос крутится на языке, но я то и дело кошусь на него.

— Зачем помогаешь? — не выдержав напряжения, разворачиваюсь и цепляюсь за подлокотник. — Отвалил кучу денег за анализы.

— Проблемы решаются по мере их поступления.

Округляю глаза. Шершнев так равнодушен, что мне по себе.

Речь же о нашем ребенке.

Неужели произошедшее в клинике — игра для сохранения репутации? В голову лезут вскользь брошенные слова про журналистов. От них сердце сжимают ледяные пальцы призрачного монстра паники.

Все не по-настоящему?

Трясу головой, отгоняю страх. Какая разница? Главное, что сейчас он помогает. Значит, после теста ничего не изменится.

— Я не тот зверь, каким ты меня видишь, Лен. Ты заявилась ко мне на порог в печальном состоянии. Сначала ребенок, потом разборки, — пожимает плечами Шершнев.

— Но не веришь, что малыш от тебя, — обреченно стекаю по сиденью.

— Нет, — дергает головой Шершнев, отчего на высокий лоб падает прядь. — Но, если ребенок все-таки мой, значит, я помогу. Или стану самым хреновым человеком на планете.

— Ты хороший, когда не изображаешь кретина.

— Прости, а у меня есть основания тебе доверять?

Шершнев резко ударяет по тормозам и поворачивается ко мне. Повисаю на ремне, вцепляюсь пальцами в сиденье. Выдыхаю, затем падаю обратно и недоуменно щурюсь, глядя на то, как по его лицу расползаются красные пятна.

— Олег, я ничего такого…

Кровь стынет в жилах, когда он наклоняется. Мороз пробирается под кожу и обжигает внутренности. В груди становится тесно, дыхание перехватывает. Еще немного, и изо рта вырвется облачко пара.

— Какого, Лена? Какого «такого» ты не имела в виду? — цедит Шершнев, а я невольно жмусь к двери. — До сих пор не поняла, что натворила?

От его напора теряю дар речи. Кажется, что любой мой ответ вызовет новую волну агрессии. Понимаю, почему он злится, но на душе все равно мерзко.

Отвожу взгляд и с трудом беру себя в руки. Нельзя избегать разговора вечно. Дамокловым мечом он висит над нашими головами, пока не обрушится в самый неподходящий момент. Никакого удачного времени не наступит.

Когда еще? После рождения ребенка станет поздно.

Собрав волю в кулак, шмыгаю носом и прочищаю горло.

— А у меня имелись основания тебе доверять? — поджимаю губы.

— Конечно! — Шершнев всплескивает руками и запрокидывает голову. — Обсудим тебя любимую.

Такая реакция совсем не удивляет. Он взвинчен, зол и обижен, однако его колкие слова все равно жалят похлеще осиного яда.

— Ты ошибаешься, думая, что я не понимаю последствий своего поступка.

Напряжение в салоне мешает разговору, и все вокруг стремительно окутывает густое облако. Ничего не видно, а наш самолет несется вперед без оглядки. Системы отказали, турбулентность зашкаливает. Еще немного, и нам конец.

В голове проскальзывает позорная мысль о побеге. Мне бы забить на проблемы и умчаться за горизонт, однако я теперь не одна. Отвечаю не только за себя. Да и трусихой никогда не была, если уж честно.

Набравшись смелости, вновь смотрю на Шершнева.

— Ты не думал, почему я так поступила?

По его лицу проносится тень недоумения, похоже, он явно не ожидает ответного нападения.

— После всего произошедшего ты обвиняешь меня в эгоизме? — горькая усмешка растягивает потрескавшиеся на морозе губы. — Говоришь о доверии? На каком основании?

Густые брови Шершнева от удивления ползут вверх.

— Мне перечислить?

— Не передергивай.

Прикладываю ладонь ко лбу и чувствую, как боль охватывает голову. Каждое слово пулей пробивает череп.

Бесполезно. У нас нет шансов.

— А что такое? — в голосе Шершнева звенят яростные нотки. — Лен, это даже не смешно.