— Как вы все меня достали! — рявкает Лазарев, пытаясь достать блокирующего Олега.

— Да что ты говоришь! — ревет Шершнев и переходит в нападение.

Он выше ростом. Пока его кулак летит вперед, Лазарев подныривает снизу и делает выпад.

Женин рот изгибается в зверином оскале, когда новый удар достигает цели.

— Эй, народ!

Новый удар и хруст. Лазарев хватается за нос, отшатывается, а затем бьет вытянутой ногой. Олег хватает ту в воздухе и отшвыривает словно обретшего шестое дыхание друга. Женя врезается в стену, с которой на пол моментально слетает картина. Деревянная рама не выдерживает удара и разваливается, а вот Лазарев с боевым криком вновь кидается вперед.

— Ребят!

— Лена, выйди! — вскрикивают они хором, стоит мне вновь попытаться вмешаться.

Они замирают на секунду и направляют на меня наполненные кровью взгляды. Злость на них обоих переполняет мою грудь. Я ударяю пяткой о пол и, гневно тряхнув волосами, лечу на второй этаж.

— Да хоть поубивайте друг друга! — кричу уже на лестнице. — Мне совершенно плевать!

Надежда на то, что мои слова что-то изменят, рушатся с новым звуком удара. Я так и не решаюсь скрыться до конца. Усаживаюсь на верхней ступени и прижимаю к себе колени. Отсюда ничего не видно, но и нет шанса, что что-то внезапно отлетит мне в голову.

Но почему я не чувствую волнения?

Первый шок давно прошел. Да, я не могу спуститься вниз или уйти в комнату, но и страха не испытываю. Наоборот.

В груди противоестественно разливается умиротворение и покой.

Словно происходящее — норма.

— Зря твой папаша тебя не добил! — шипит Олег, а я прижимаю ладони к ушам.

От резких звуков болит голова, но это единственный дискомфорт, который я испытываю. Даже через ладони слышен звон разбитого стекла и протяжный стон.

А затем новый рык, уже Женин:

— Лучше бы ты сдох в клинике!

Их слова похожи на укусы. Словно не достаточно той физической боли, что они причиняют друг другу.

Только самый близкий человек знает твои самые уязвимые места.

Сейчас они вгрызались в них как можно глубже, рвали души на части.

Неужели только так они могли избавить друг друга от многолетней боли и обид, что не разделили вместе?

Звуки разрушающегося дома то и дело сменяют хруст и злые выкрики, что с каждым новым выпадом становятся все более тусклыми.

Пока, наконец, не сходят на нет.

— У меня с Леной никогда ничего не было, — доносится потухший голос Лазарева, а я взволнованно прислушиваюсь.

— Я знаю.

— Она — запретная территория.

— Да знаю я, — бурчит Шершнев.

Они умолкают. Кто-то с кряхтением шаркает ногами, а затем раздается скрип открываемого шкафчика. Через секунду я слышу, как по полу перекатываются осколки.

Убираются.

— Картину жалко, — цокает языком Лазарев. — Она мне нравилась.

— Я даже не помню, откуда она здесь, — представляю, как пожимает плечами Олег.

— Я тоже. Но она мне всегда напоминала о маме.

— Поэтому я ее не снимал.

Шум пылесоса отрывает меня от дальнейшего диалога. Я с любопытством выглядываю вниз, стараясь не выдать своего убежища. Мне кажется, что мое присутствие может разрушить пока слабую, еще восстанавливающую между ними связь.

— Почему не пришел, когда старый козел снова задурил? — раздается шепот Олега, стоит утихнуть пылесосу.

— Я пришел, — вздыхает Лазарев. — Ни раз приходил. Ключи то у меня остались. А вот смелости дождаться тебя — нет.

— Зря, — хрипит Шершнев. — Я его предупреждал.

— И потом ты спрашиваешь, почему не дождался, — смеется Лазарев и болезненно охает. — Шершень, не начинай, а? Мы оба прекрасно знаем, что ты не успеешь плюнуть в его сторону, а уже будешь на нарах чалиться.

— Тю, что за лексикон, Евгений? Вы ли это? Вашего папеньку хватит удар от таких речей.

— Понабрался от всяких блохастых шавок.

— Козел, — ржет Шершнев.

— От козла слышу. Черт, — кряхтит Лазарев и стонет. — Похоже, ты мне ребро сломал.

— Быть такого не может. Иди сюда, посмотрю.

Какая-то возня и вновь болезненный стон Лазарева.

— Смотри, и правда, сломано. А ты мне зуб выбил.

— У меня есть знакомый стоматолог, — буквально вижу, как Лазарев растягивает разбитые губы и демонстративно дважды щелкает ногтем по идеально белым зубам. — Делает на века.

— Поехали, — звон ключей. — Отвезу тебя в больницу. Где твоя машина?

— Отогнал. На пару домов вперед.

— Конспираторы из вас, конечно, — язвит Шершнев. — Поднимайся, на рентген от бедра шагом марш.

— Позже, Олег. Сначала поговорим о деле. Я хочу понять, что ты задумал.

— По дороге расскажу. Не здесь.

От этих слов Шершнева грудь стискивает чувство обиды, а на глаза внезапно наворачиваются слезы. Заслышав, что кто-то поднимается по лестнице, видимо чтобы забрать вещи Лазарева, я бесшумно исчезаю в комнате и, не сдерживая эмоций, падаю на кровать лицом в подушку.

— Подслушивала, — утвердительно хмыкает Олег.

Не двигаюсь и стараюсь дышать ровнее. Притворяюсь, что сплю.

Сатиновая наволочка щекочет нос. Будто озорной ребенок настойчиво водит пушистым пером. Не выдержав, чихаю и утираю выступившие слезы. Затем, как ни в чем не бывало, вновь зарываюсь в мягкую ткань.

Дверь в комнату тихо скрипит петлями, а затем закрывается с мягким щелчком.

— Вы в порядке?

— Спокойны, как стадо мертвых лошадей, — обиженно бухчу и бью рукой подушку. — Кирпичная крошка в ней что ли.

— Гагачий пух, — улыбка сквозит в голосе Шершнева. — Но если принцессе не нравится, заменим твою на ортопедическую.

— Все мне нравится, — бурчу и швыряю злосчастный предмет обсуждения в сторону Шершнева. — Себе замени! Вместе с мозгами. А то поломанные кости скоро на погоду ныть начнут. Будешь предсказывать дождь точнее метеоцентра.

Шершнев уворачивается, а я, гонимая праведным гневом, отшвыриваю одеяло и подскакиваю на коленях. Домашний халат от резкого движения скатывается по плечам, а грудь яростно вздымается, растягивая ставший тесным когда-то свободный небесно-голубой шелковый топ.

Наши взгляды пересекаются. Я успеваю разглядеть пульсирующее пламя на дне стремительно расширяющихся обсидиановых зрачков прежде, чем Олег закрывает глаза.

Его протяжный выдох — удар молнии.

А я как факел пропитанный бензином. Достаточно малейшей искры, чтобы принялся огонь, взлетел до низкого свода пещеры и рассыпался мириадами ярких вспышек в отражении драгоценных камней.

И никакого громоотвода здесь нет.

— Где флисовая пижама? — хрипит Шершнев.

— Не успела переодеться, — бормочу и облизываю пересохшие губы.

От откровенного желания в его голосе живот сводит сладкой судорогой. Гладкая ткань моментально прилипает к коже, раздражает свои холодом.

Мы — две бомбы, готовые взорваться в любую секунду.

Глотаю вязкую слюну и исследую жадным взглядом Шершнева.

Действует освежающе.

На опухшей скуле разливается стремительно темнеющая гематома, а в уголках идеальных губ запеклась кровь. Сердце пропускает удар и стучит вновь уже с тревогой. Взгляд невольно опускается ниже. Грязные пятна на груди, разбитые костяшки пальцев, а оторванный рукав рубашки не скрывает мелкие порезы от осколков.

Сажусь на кровать и тяну одеяло к груди.

— Сам врачу показаться не забудь, — шепчу с плохо скрываемым беспокойством.

А если где-то в ранах осталось стекло?

Или от адреналина не понял, что что-то сломал?

В голове сразу всплывают истории о людях, что после катастроф бегают вприпрыжку в больнице, а там валятся замертво.

От такой реалистичной картинки остатки возбуждения испаряются, подобно лужам в яркий солнечный день.

— Разберусь, — отмахивается Олег и приоткрывает один глаз.

Внимательно просканировав меня через едва заметную щелочку и, видимо, не найдя опасности, распахивает оба и начинает шариться по комнате.