Руна «Забвения» стирает любые воспоминания о конкретном человеке, словно тот никогда не встречался с ним. Однако у слабой руны короткое время действия, именно поэтому нужно подгадать точное время, чтобы руну применить.

Обмакнув перо в чернила, я изобразил две переплетенные дуги, напоминающие завиток, и в центре поставил небольшую точку – символ сердца и памяти. Готово, теперь все зависит от Семена.

Позавтракав остатками вчерашнего ужина, я вывел Гнедую на улицу и поехал к жандармерии. Утро было солнечное и радостное, но я ничего не замечал вокруг. Перед глазами стоял перепуганный Семен. Они нарочно нас разделили, чтобы мы не смогли ни о чем договориться. Хорошо, что мы это сделали заранее. Главное, чтобы он не раскис и до конца придерживался нашей версии.

– Куда? – сурово спросил жандарм, сидящий на входе в здание.

– Я свидетель по делу «Волков», мне к следователю Конюхову. Вспомнил кое‑что важное, – изобразив взволнованный вид, быстро проговорил я.

– Документы есть?

Я тут же протянул подготовленный паспорт. Охранник записал данные в журнал, бегло осмотрел меня и пропустил внутрь. По пути открыл еще две решетки и указал на дверь кабинета, где я был вчера вечером.

– Здесь Конюхов принимает. Но его сейчас нет, подожди.

– Хорошо, подожду, – кивнул я и подошел к доске с объявлениями, делая вид, что увлечен чтением.

Когда жандарм вернулся на свое место, а я удостоверился, что в коридоре никого нет, метнулся к камере, куда вчера завели Семена.

– Сема, это я, – прошептал я в щель между дверью и косяком.

– Степа? Степа! Вытащи меня отсюда, – парень ринулся к двери.

– Тише ты, – шикнул я на него, прислушиваясь.

Со стороны входа слышались голоса: сюда кто‑то направлялся. Вытащив из‑за пазухи сложенный клочок бумажки, я просунул ее под дверь.

– Не открывай, внутри нарисована руна. Как только пойдешь на очную ставку, найди возможность прикоснуться руной к Козлову. Он тебя забудет на какое‑то время. Понял?

– Понял, – неуверенно протянул он.

– Если все сделаешь правильно – тебя отпустят. Мне пора.

Я быстро отошел от камеры и двинулся к выходу. У решеток встретился с тремя жандармами, один из которых вчера привез меня сюда.

– Ты что здесь делаешь? – сухо спросил он.

– Хотел со следователем поговорить, чтобы отпустил моего работника.

– Иди домой. Никто его не отпустит, пока идут следственные мероприятия.

– Хорошо, так и сделаю, – кивнул я.

Оказавшись на улице, подошел к своей лошади и погладил ее по шее. Если все удастся, Емельян не сможет узнать Семена. Но если парень что‑то сделает неверно, то ему придется расплачиваться за свою ошибку.

Вернувшись домой, я не находил себе места от беспокойства. От меня ничего не зависело, а я такое очень не люблю. Привык держать все под контролем, но в этом случае придется полагаться на удачу.

Во‑первых, Семен может открыть руну, и тогда она подействует на того, кто к ней прикоснется. То есть на него самого и он забудет обо мне. Во‑вторых, даже если он меня послушается и раньше времени не откроет лист, возможно, не будет удачного случая, чтобы приложить руну к Емельяну. В‑третьих, у него могут заметить лист и отобрать. В общем, может произойти все что угодно. Остается только ждать.

Ерофея недовольно бурчал под нос, ведь на этот раз ему самому пришлось затопить печь и готовить завтрак. Я не стал ему помогать и, прибравшись в доме, завел в нашу приемную комнату женщину, что сидела на скамье у забора. Она выглядела очень взволнованной.

– Что вас беспокоит? – спросил я.

Женщина оглянулась на дверь и, склонившись поближе ко мне, прошептала:

– Сестра меня беспокоит.

– Что с ней?

– С ней‑то все как обычно, – махнула она рукой. – Это я устала так, что просто жуть.

– Ничего не понял. Выражайтесь яснее, – велел я.

– Калека она убогая. С самого рождения. Раньше за ней родители следили, а как померли, так на меня эта обуза свалилась.

– Калека? С ногами проблемы? – уточнил я.

– С головой. Ничего не соображает, будто ребенок годовалый. Постоянно за ней следить приходится.

– Хорошо, приведите ее сюда, посмотрю. Не обещаю помочь, но…

– Да вы не поняли, знахарь. Не надо ее лечить. Надо сделать так, чтобы она больше не жила, – еле слышно пояснила женщина.

Я не мог поверить своим ушам, поэтому на всякий случай переспросил:

– Вы хотите убить свою сестру? – выдохнул я.

– Все верно поняли. Для нее лучше смерти ничего нет. И сама мучиться перестанет, и меня больше мучить не будет.

Мне понадобилось какое‑то время, чтобы прийти в себя. С такой просьбой ко мне обращались впервые. Обычно родные готовы все отдать, лишь бы помочь больному, а здесь… У меня слов нет.

– Вам ее не жаль? – наконец спросил я.

– А чего ее убогую жалеть? Она же мне жизни не дает. Уже семь лет с ней вожусь, а у самой ни мужа, ни детей. Надоело мне.

Я всмотрелся в ее холодные серые глаза и понял, что любые слова, взывающие к совести, будут бесполезны.

– Почему вы сами этого не сделали? – сухо поинтересовался я.

– Пыталась, но не получилось. Крысиный яд в еду подмешивала – ее рвало, но так и не померла. Один раз на крышу подняла и оттуда сбросила. Она лишь ногу сломала и опять выжила. Я уж думала на Кайскую сопку ее отвести, да далековато будет.

Я поражался каждому ее слову. Она была так спокойна, будто говорила не об убийстве сестры, а о чем‑то обыденном. О рецепте пирога, например. Или о схеме вязания. Вот кого надо сажать, а не Семена.

Однако, если поглубже вникнуть в этот вопрос, то ей тоже можно посочувствовать, ведь нелегко ухаживать за больным человеком. По сути, она положила свою жизнь на то, чтобы заботиться о немощной сестре. Но ее желание покончить с калекой было просто за гранью. Я никогда на это не пойду.

– Приведите ее сюда, – велел я.

– Когда? Сейчас? – женщина поднялась на ноги.

– Да.

– Только вы сделайте все так, чтобы на меня никто не подумал. Я в тюрьму не хочу. А вам очень хорошо заплачу. Нарочно вчера двух бычков продала.

Я кивнул и открыл дверь, глядя в окно. Мне стало противно на нее смотреть. Женщина хоть и выглядела довольно неплохо, но вызывала отторжение.

Как только она вышла на улицу, я прошел на кухню, опустился за стол и уставился на свои руки. Как‑то навалилось все сразу.

– На, поешь, – Ерофей подвинул мне тарелку с горячей кашей. – Что‑то быстро ты. Заплатила хоть? – кивнул он в сторону двери.

– Нет, не заплатила. Я ее не лечил, должна сестру привести, – пояснил я, ковыряясь ложкой в густой подгоревшей каше.

После завтрака я вышел на улицу, первым делом подошел к калитке и посмотрел вдаль в надежде увидеть Семена. Но его не было, как и той женщины, которая должна привести сестру. Конечно же, я не собирался помогать ей, но хотел посмотреть на калеку и попытаться ей помочь.

– Ну чего, знахарь, примете нас? – ко мне подошел мужчина с беременной женой. – Мы аж с самой Снегиревки приехали.

– Что случилось? – насторожился я, увидев беременную.

– Под ребром что‑то колет. Как вздохну, так и больно, – пожаловался он.

Я с облегчением выдохнул.

– Проходите.

Больные все приходили и приходили. Кого‑то лечил сразу, кому‑то всего лишь давал сил на выздоровление, ведь на руну «Забвения» потратил много энергии и с трудом восполнял ее.

После обеда в дверь постучали, и зашла та самая женщина, что была готова заплатить за убийство собственной сестры.

– Я ее привела. Заводить? – понизив голос, прошептала она и покосилась на Ерофея.

– Заводите, – кивнул я.

Она скрылась за дверью и через пару минут вернулась вновь, ведя за руку худенькую девушку. Девушка медленно переставляла ноги, безучастно глядя перед собой.

Я велел завести ее в приемную и посадить на кушетку.

– Выйдите и подождите за дверью, – холодно сказал я женщине, когда та довольно грубо толкнула девушку на кушетку, и бросил напряженный взгляд на Ерофея.