Урядник с интересом посмотрел на меня.

— Документы есть?

— Не знаю. У меня нет. Может, у дядьки есть, — пожал я плечами.

— Зовут тебя как?

— Степан Устинов его зовут, — вмешалась женщина. — Вот такой парень, — подняла она вверх большой палец. — Молодец, одним словом. Оглушил негодяя и нам жизни спас.

— Согласен, молодец, — кивнул урядник и продолжил расспросы. — Вижу, не местный ты. Я всех своих знаю.

— Да, не местный, — кивнул я. — Мы с дядькой в Иркутск едем. Вот, остановились в вашем Красногорье отдохнуть и переночевать. Завтра поутру снова двинемся.

— Ясно, а где остановились?

— Дак в постоялом дворе, — махнул я рукой.

— Как называется?

— Не знаю. Только там квас и калачи всем раздают, — ответил я, подавив желание пожаловаться на тот самый квас, который на вкус был похож на воду из-под хлебного мякиша.

— А-а-а, знаю я это место. Ну ладно, спасибо тебе уже от лица власти, — он протянул мне свою большую руку.

Рукопожатие было довольно крепким.

Затем урядник вытащил из кожаной сумки, переброшенной через плечо, помятый лист бумаги, записал мое имя, имя лекаря и быстро ушел, прихватив с собой тесак.

— Ты же за хлебом пришел, — напомнила мне женщина, когда мы остались вдвоем. — Какой тебе?

— Чтобы денег хватило, — я высыпал на прилавок монеты.

— Да ты что! Никаких денег не надо. Ты же нам жизнь спас, — возмутилась она, быстро собрала монеты и впихнула мне в руки, затем взяла большой темный лист бумаги и завернула в него три буханки белого хлеба. Свернув кулек из такой же бумаги, аккуратно сложила в него небольшие сладкие булочки.

— Держи, — вручила она мне оба кулька. — Если еще нужно будет — приходи. Для тебя ничего не жалко.

— Спасибо, — кивнул я и двинулся к двери.

— Тебе спасибо, Степа. Удачи! Будешь в наших краях — заходи. Тебе всегда будем рады. И дядьке своему спасибо скажи за то, что такого храброго парня вырастил.

Я кивнул и вышел на улицу. Ерофей не заслужил «спасибо». Он вырастил забитого, неуверенного в себе Степана, который всего боялся. Меня же вырастили совсем другие люди.

По пути к постоялому двору я съел две сладкие булки, а остальное раздал местным ребятишкам, которые с жадностью глазели на кулек, от которого исходил аромат свежей выпечки.

Ерофей по-прежнему сидел под навесом и разговаривал с тем самым стариком, который открыл нам ворота.

— Где тебя носило? — как обычно набросился лекарь и пробуравил меня взглядом. — В другом конце Красногорья хлеб искал?

— Нет, просто прогулялся, — я положил на стол перед ним завернутый в бумагу хлеб.

Ерофей тут же развернул кулек и с удивлением рассмотрел три больших буханки белоснежного хлеба с хрустящей корочкой.

— Это ты столько на пятнадцать копеек купил?

— Да. А что такое? Неужто обманули? — изобразил удивление.

Лекарь лишь отмахнулся. Снова завернул хлеб в бумагу и понес к повозке. После этого мы пошли с ним заселяться на ночевку.

Хозяин постоялого двора — грузный мужчина с густой черной бородой — попросил за каждого по десять копеек за ночь в общей комнате. Ерофей поворчал, что цена достаточно высока, но заплатил, ведь, как я успел узнать, этот постоялый двор был самым дешевым из всех пяти, что находились в Красногорье.

Тот же самый старик, которого звали Тихоном, по приказу хозяина провел нас в общую комнату. В комнате располагались по меньшей мере пятнадцать кроватей, стоящих в шахматном порядке. Пять кроватей было занято. Двое пожилых мужчин лежали и вполголоса переговаривались, остальные же храпели.

— Вот здесь располагайтесь, — указал Тихон на две крайние кровати. — У нас всегда все занято. Люди не любят переплачивать. Когда потемнеет, многие прямо во дворе на лавках спят и только за лошадей платят.

Ерофей что-то пробормотал насчет того, что за десять копеек можно было бы и получше условия сделать, и плюхнулся на одну из деревянных кроватей с высоким изголовьем и жестким тюфяком, набитым соломой. Я был с ним согласен. Воздух пропитан запахами дыма, сырости, старого дерева и грязных тел. Стены с облупившейся штукатуркой были «украшены» следами копоти от свечей и керосиновых ламп. С низкого потолка с выступающими балками свисали лохмотья старой паутины. Пол, покрытый пятнами грязи, скрипел под ногами.

Я подошел к небольшому мутному окну и выглянул наружу. Окно выходило на задний двор, где были привязаны лошади к коновязи. Пепельная и Гнедая стояли рядом и не спеша жевали сено.

Время было еще ранее, и спать не хотелось, поэтому решил выйти на улицу.

— Куда это ты собрался? — окликнул меня Ерофей.

— Лошадей проверю, — вмиг нашелся я.

— А-а-а, ну иди-иди. И повозку проверь, чтобы ничего не стащили.

Я кивнул, вышел за дверь и чуть не столкнулся с девушкой.

— Ой! — воскликнула она и отпрянула в сторону.

— Простите, не заметил, — быстро ответил я и окинул ее взглядом: миловидное личико, под платьем из плотной, темной ткани угадывалась стройная фигура.

— Ничего, — махнула она рукой. — Это я задумалась.

Девушка уже хотел пройти дальше, но вдруг остановилась и спросила:

— Куда вы направляетесь?

— В Иркутск.

— И мы туда же, — обрадовалась она. — Когда будете выезжать?

— Утром.

— И мы тоже! Вы — торговцы?

— Нет, лекари, — мотнул я головой.

— Лекари? Как интересно! А не хочешь прогуляться? — предложила она, когда между нами прошла дородная мадам с двумя горячими чайниками в руках, от которых исходил пар.

— Можно, — кивнул я.

Если честно, я уже забыл, о чем разговаривать с такими молоденькими девушками. На Степана они внимания не обращали, поэтому у него тоже не было такого опыта.

Ладно, разберусь.

Мы выскользнули через калитку и двинулись по оживленной улице. Мимо нас то и дело проносился возница, торопящий своих лошадей. Либо пробегала ватага ребятишек с деревянными мечами в руках и рогатками.

— Как вас зовут? — спросила девушка.

— Степан Устинов. А вас?

— Меланья Федорова. Из Ждановских мы, — пояснила она, но мне не стало понятнее. Я не знал, кто такие ждановские.

— Может, будем на «ты? — осторожно спросила она.

— Да, давай. Так легче, — согласился я.

Мы добрались до рынка.

— Заглянем? — предложила она. — Я еще не была на таких больших рынках.

— Хорошо, — ответил я, нащупав в кармане штанов деньги, что заработал в деревне.

Тут мне в голову пришла мысль, что я зря отказался от денег, которые мне предложили в Ольховке. Энергия — это, конечно, хорошо, но без денег — никуда. В следующий раз не буду отказываться, но и так нагло просить, как Ерофей, не буду.

Мы прошли под арку и окунулись в атмосферу рынка. В воздухе витали ароматы свежего хлеба, кислой квашеной капусты, жареной рыбы и пряностей. Также пахло лошадиным потом, навозом и дымом.

Рядами тянулись деревянные столы, на которых лежал различный товар: мешки с прошлогодней картошкой и зерном, связки лука и чеснока, пучки моркови, желтые пузатые тыквы, корзины с сушеными грибами и яйцами, туески с медом, творогом и сметаной.

Вдали виднелись ряды с тканями, одеждой, деревянной утварью и глиняной посудой.

Отовсюду слышались крики зазывал:

— Подходи! Не зевай! Покупай!

— Молоко свежее, парное! Только из-под коровы!

— Огурчики хрусткие, зеленые да вкусные!

— Рыба! Бери, хозяйка, рыбу! Только утром в речке плавала!

Вокруг толпились люди. Кто-то торговался, кто-то ругался, кто-то высматривал, что лежит на прилавках.

— Ты что-нибудь будешь? — спросил я у Меланьи.

— Нет, не хочу, — мотнула она головой и, схватив меня за рукав, потянула в сторону. В это время как раз мимо нас прошел мужчина с ослом, который тащил за собой телегу с мешками.

— Ты сказал, что вы лекари. Это правда? — уточнила она.

— Да.

— Что ты умеешь?

— Вижу болезни. Иногда получается избавиться от них.

— Видишь болезни? Как это? — она с сомнением посмотрела на меня.