Приняв их обеих и успешно вылечив, я снова вышел на улицу, так как увидел, что люди в нерешительности толпятся у ворот и не осмеливаются войти. С этим надо что‑то делать, ведь в отличие от прошлого дома, где между калиткой и крыльцом было не больше десяти метров, здесь метров пятьдесят. Мне надоест за каждым больным бегать к воротам.

– Семен! – крикнул я.

В окне показалась рыжая голова моего работника.

– Что?!

– Помощь нужна! – махнул я рукой.

Семен выбежал на улицу и быстро подошел ко мне. Вдвоем мы перетаскали те самые кованые скамьи к дорожке, посыпанной гравием, которая вела от ворот до дома. Скамейки расставили так, чтобы на них падала тень от деревьев, что росли здесь в большом количестве, пряча дом и заднюю территорию.

Затем я открыл настежь большие ворота.

– Проходите, не надо стоять у дороги, – сказал я людям. – Теперь здесь живет не генерал, а я, поэтому привыкайте.

– Даже не верится, что в доме вояки Алешина теперь сидит знахарь, – сказал старичок, проходя мимо меня и опираясь на клюку.

– Почему не верится? – полюбопытствовал я.

– Так он бы тебя не только на порог не пустил, а сам лично из города поганой метлой прогнал, – хмыкнул он.

– М‑да, – задумчиво сказал я. – Странно, ведь вдова говорила, что он всегда поддерживал талантливых людей.

– Потому как скучно ему было от безделья, – старик растянул губы в беззубой улыбке. – Эти генералы только деньги из казны воруют, а толку от них нет. Вот что ему было в нашем городе делать? До границы далеко, жизнь у нас мирная. Вот он и тащил в дом всякий сброд. А колдунов, знахарей и прочих люто ненавидел и однажды при мне насмерть забил паренька‑ефрейтора, когда тот не подумавши ляпнул, что видит вещие сны.

– За что забил? – спросила миловидная женщина с ребенком на руках.

– За колдуна посчитал.

Вот так так, про одного и того же человека такая противоречивая информация. Хотя, возможно, поэтому вдова отказалась от лечения. Тоже не доверяла знахарям.

– Вы откуда генерала знаете? – спросил я у старика и помог ему сесть на ближайшую скамью.

– Как же не знать, если я рекрутом был и часто его в нашей части видел. Ох и дрянной он был мужик. Хорошо, что помер.

Я вернулся в дом с одним из больных. Теперь, когда ворота были распахнуты настежь и во дворе уже сидели люди, больше никто не стеснялся заходить, и мне не требовалось приглашать каждого по отдельности: как только выходил один больной, к дому сразу шел следующий.

Семен сначала старался поддерживать порядок в прихожей, где люди постоянно оставляли на полу грязь и песок с обуви, но вскоре махнул рукой, налил себе большую кружку чая и опустился в кресло‑качалку на широком крыльце.

Теперь, когда не стало Ерофея, я чувствовал себя увереннее и спокойнее. Никто больше не делал замечания с умным видом, не пытался принизить меня при посторонних, не мешал своими ненужными советами.

Как только начало смеркаться, я принял последнего больного, которого укусила собака, отчего рука распухла и болела. Под воздействием руны опухоль спала прямо на глазах, а я получил заслуженную энергию и пятьдесят копеек.

Когда хотел пойти на кухню и сытно поужинать курицей, которую Семен запек в печи, прямо во двор через распахнутые настежь ворота заехал всадник.

– Ты только глянь, что творится? – возмутился Семен, указывая в окно прихожей. – Нет бы оставить лошадь за забором и привязать к жерди, которую нарочно туда поставили. Кто будет за этой скотиной дерьмо убирать? Я?!

Семен уже хотел выбежать из дома и сказать незваному гостю пару «ласковых», но я его остановил.

– Оставайся в доме, – настороженно проговорил я и, накинув кафтан, вышел на улицу.

Мужчину я видел впервые, но узнал по обмундированию – городовой.

– Устинов Степан Алексеевич? – деловито уточнил он и спрыгнул с лошади.

– Я. Что случилось?

– Собирайся, поехали.

– Куда? – мне не понравилось, что городовой приехал за мной так поздно. Не к добру это.

– Тебя вызывает господин городничий.

– Зачем? – я не двинулся с места.

– Мне‑то откуда знать. Велено привести, значит приведу, – мужчина грозно сдвинул брови. – Либо добровольно, либо принудительно.

Он сделал вид, что потянулся за дубинкой, но я решил не накалять ситуацию. Вдруг ничего страшного не случилось, и городничий просто решил поужинать со мной или пожаловаться на боли.

– Поеду на своей лошади, чтоб обратно пешком не добираться, а то вечером извозчика не найдешь, – сказал я и двинулся в сторону конюшни.

– Хорошо, только пошевеливайся, а то господин городничий ждать не любит.

– Меня подождет, – тихо ответил я. Ни к чему городовому знать, что у меня с его начальником особые отношения.

Пепельная встрепенулась, едва я открыл дверь. Я надел на нее сбрую, вывел на улицу и задумчиво двинулся к воротам. С одной стороны, вроде ничего плохого не случилось, но почему‑то внутри поселилась тревога, которая не желала отпускать.

Махнув рукой Семену, стоящему на крыльце и настороженно глядящему на меня, взобрался на лошадь и поехал за городовым. Через минут двадцать мы уже остановились у ограды управы. Всю дорогу мужчина не спускал с меня взгляда. Мне даже стало не по себе, будто преступника сопровождает.

Городовой назвал дежурному мое имя и повел на второй этаж.

– При господине городничем не смей громко говорить, ругаться и вольготно себя вести. Понял? – зыркнул он на меня, когда мы поднялись по лестнице и подошли к двери.

– Понял.

– Пока не спросят, рот не открывай и гляди в пол. Нечего зыркать по сторонам. Стой у двери и по кабинету не расхаживай. Если что не так пойдет, так дубинкой отхожу – мало не покажется, – пригрозил он и сделал суровый вид, поджав губы и нахмурив брови.

– Понял, открывай дверь, – сухо сказал я, смело глядя ему в глаза.

– Гляди, я тебя предупредил, – городовой открыл дверь и объявил: – Господин городничий, по вашему приказу привел Устинова Степана. Заводить?

– Заводи, конечно, дубина, – городничий встал из‑за своего стола и, распахнув объятия, пошел мне навстречу. – Здравствуй, Степа! Как жизнь молодая?

– Здравствуйте, Юрий Валентинович, – улыбнулся я, когда мужчина заключил меня в свои медвежьи объятия.

Брови городового поползли наверх, и он быстро вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Явно не ожидал такой встречи.

– Проходи, садись, – он слегка подтолкнул меня к мягкому стулу с высокой спинкой и прошел на свое место. – Слышал, твой дядька умер. Соболезную, – городничий сделал прискорбное лицо.

– Не стоит. Мы не были близки, – отмахнулся я.

Мне не хотелось притворяться перед ним. Когда о смерти Ерофея говорили больные, я делал грустное лицо и тяжело вздыхал, изображая печаль, но городничий был умным человеком, поэтому наверняка почувствовал бы фальшь.

– А еще мне доложили о пожаре. Говорят, весь дом сгорел. Все беды свалились на твою голову, – он с сочувствием посмотрел на меня.

– Бывает. Главное, что никто не пострадал, а остальное – дело наживное. Вы лучше скажите мне, что станет со служителем из Лика Истинного? Поплатится он за то, что сделал?

– Служитель отделается штрафом. А вот те, кто лично обливал маслом и поджигал, получат по полной – десять лет каторжных работ и конфискация всего имущества. Но тебе ничего не перепадет, только собственникам дома, – извиняющимся тоном проговорил он.

– Мне ничего не надо. Мой работник успел вынести то, что мне дорого. Вернулся Денис Леонидович с Кайской сопки? Нашел что‑нибудь?

– Ох и страху они там натерпелись, – покачал головой городничий. – Вот здесь сидели и, пока рассказывали, аж тряслись. Нарочно мне привезли голову того зверя, и знаешь что? – он понизил голос, наклонился ко мне и выжидательно уставился.

– Что?

– Это не зверь вовсе. Правду говорят люди – чудище. И откуда оно такое взялось? Неужто под землей жило?

– Вполне возможно, – кивнул я.

– Все трупы из пещеры вынесли, всех опознали и похоронили. А саму пещеру засыпали, чтоб никто туда не забрался. И ведь еще вот это принесли, – он отодвинул ящик стола и вытащил кусок каменной стены с теми самыми непонятными знаками. – Завтра ко мне историк из музея нашего краеведческого должен прийти. Может, он разберется, что это такое.