Слезы склеили его ресницы, и они струятся по его грубо отесанным щекам и свежевыбритой челюсти.

Он смотрит на меня влажными глазами, скользит взглядом, словно проверяя, нет ли травм. Его руки следуют за взглядом, трепеща над моими руками и плечами. Словно ему нужно доказательство.

— Я в порядке, я в порядке, — говорю я. — Прости, но со мной всё хорошо. Обещаю.

Боже, видеть его таким разбитым разрывает мне сердце, и я должна объясниться.

— Я не знала. Когда я поднималась прошлой ночью, блокпоста не было. Я думала, что...

— Гвен. — То, как он произносит моё имя, останавливает меня. В его губах — мольба, полная стольких эмоций. — Это я должен извиняться. Я был не в себе, переутомлен и не в своей тарелке. Я не должен был позволить всему этому затуманить мне голову. Я просто до смерти боюсь всё испортить.

Я встречаю его темные, умоляющие глаза. Он сжимает мои плечи и слегка встряхивает меня, словно проверяя, действительно ли я стою перед ним. Он качает головой, и его взгляд пьет меня.

— Ты — чертова дикая карта. Непредсказуемая и не такая, как я ожидаю. Ты пугаешь меня до чертиков каждый божий день. Но сегодня — больше, чем когда-либо. Потому что я думал, что потерял тебя. — Его голос дрогнул. Моё сердце — тоже. — А я люблю тебя и даже не успел тебе этого сказать.

Моё сердце колотится, и слезы наконец катятся из моих глаз.

Он любит меня.

В этом нет ничего показного. Это не громкое признание, не поэтичное и не цветистое, но с ним в этом нет нужды. Всё с ним просто. Прекрасно в своей простоте.

Он сглатывает и быстро моргает, пытаясь и не в силах скрыть свои эмоции. Ещё одна легкая встряска.

— Никогда больше не пугай меня так. Никогда.

Слезы катятся по моим щекам, пока я быстро киваю.

— Я тоже люблю тебя. Правда. Давно. И я обещаю, что больше никогда не буду пугать тебя так. Обещаю.

Я наконец произношу слова, что были заперты во мне — не знаю, как долго. Слова, что я обдумывала, но никогда не анализировала глубоко. Может, потому что это казалось слишком... очевидным. Вроде: конечно, я люблю его. И конечно, он любит меня. Иначе зачем бы мы рисковали всем ради шанса, что у нас получится?

Он с облегчением вздыхает и снова сжимает меня в объятиях. И прямо за ним я вижу Триппа. Он наблюдает с пассажирского сиденья грузовика Баша, бледный как полотно. Он не делает попытки выйти из машины, но подносит руку ко лбу в едва заметном салюте.

— Я так чертовски сильно тебя люблю, — шепчет Баш, прижимаясь губами к моим волосам. Его руки скользят по моему затылку и спине, словно он должен почувствовать меня, чтобы убедиться, что я настоящая. — Я не знал, где ты. Ты могла умереть. Я мог потерять тебя. И я мог думать только о том, что в последний раз я сказал тебе, чтобы ты нигде надолго не задерживалась. Я велел тебе ждать меня, а потом велел уходить. И я... Гвен, ты нужна мне. Как воздух. Я... Я не могу дышать без тебя. Если ты уедешь в Коста-Рику, я поеду с тобой. Куда бы ты ни отправилась, я последую за тобой. Мне всё равно, где мы будем, лишь бы мы были вместе.

Я сжимаю его в ответ ещё сильнее, чувствуя, как мои собственные слезы впитываются в его рубашку. Он сказал это в пылу нашей ссоры, и я ни на секунду ему не поверила.

— Ладно, но то место, где я хочу быть, — здесь. С тобой. Я уже отказалась от той работы. Я остаюсь здесь. С тобой. Всегда. Ты нужен мне. Поэтому я не буду тебя ждать. Я буду жить с тобой.

Из его горла вырывается грубый, сдавленный всхлип, и он прячет лицо у меня на шее, позволяя мне держать его так крепко, как я хочу.

— Ты мои лаймы, Бэш. Я — текила. Мы с тобой? Мы будем до конца наших дней готовить маргариту, ладно?

Я чувствую, что он вот-вот ответит, как слышу за спиной голос Бо.

— Мэм, у вас в кузове марихуана?

Баш слегка отстраняется, наши влажные глаза нежно встречаются, и я пожимаю плечами.

— Прости, я не могла оставить детишек Майи.

Баш снова притягивает меня к себе, и сквозь слезы в моих волосах тонет его смешок.

— Как я и сказал, чертова дикая карта.

•••

Меня отвозят обратно в пожарное депо. Трипп забирает грузовик Баша, а Баш везет мой, и всю дорогу наши руки сцеплены над центральной консолью.

Первое время мы едем молча, а затем Баш наконец задает вопрос, который, я знаю, не выходил у него из головы с тех пор, как он узнал о моём исчезновении:

— О чем ты, черт возьми, думала, Гвен?

Я вздыхаю, мои глаза закрываются, а голова откидывается на подголовник сиденья.

— Я не думала. Я и так была на эмоциях после нашей ссоры, а потом Клайд был так разбит из-за того, что единственные воспоминания о Майе остались в его доме. Я легла спать. Я не собиралась ничего предпринимать. Но потом я не могла уснуть. Я думала о том, как постоянно переезжала с места на место и у меня нет по-настоящему ценных вещей, которые что-то для меня значат.

Его большой палец нежно гладит мою руку, и я продолжаю:

— А потом я подумала о Клайде, этом забавном старике, который кажется таким суровым и никогда ни о чем не беспокоится. Он проводит всё это время в одиночестве и, должно быть, действительно любил Майю, раз так и не смог двинуться дальше. И у меня разрывалось сердце. Я думала о тебе и обо мне, о связях, которые мы создаем в жизни, и о том, что у него, возможно, больше никогда этого не будет. Но у него есть те фотографии. И я просто поехала, не думая.

— На дороге не было блокпоста. Я доехала без проблем, собрала вещи в грузовик, а потом подумала: а что, если поставить несколько разбрызгивателей? Может, это спасет его дом. Я знала, что это истощит колодец, но…

Баш сжимает мою руку.

— Это действительно спасло дом.

— Что? — Я широко раскрываю глаза и поворачиваюсь к Башу.

— Не знаю, понимаешь ли ты, насколько близко подошел огонь, но то, как ты промочила землю вокруг, определенно сыграло роль. Сейчас там оцепление, и я не могу ничего обещать. Но да, на данный момент ты спасла дом Клайда — и заодно сбрила лет десять моей жизни.

По моей щеке скатывается одинокая слеза, и я быстро смахиваю её. Облегчение. Я чувствую огромное облегчение.

Баш бросает на меня взгляд и продолжает:

— Я, блять, ненавижу, что ты пропала, — говорит он, — но должен признать, окажись я на твоём месте, я, возможно, поступил бы так же.

— Отлично. Значит, у нас обоих геройский комплекс, — поддразниваю я, когда мы поворачиваем к местному пожарному депо.

— Давай проверим, всё ли с тобой в порядке, — говорит он тоном, не оставляющим места для возражений.

И после этого меня выводят из грузовика и ведут в здание. Парамедик проверяет моё давление и пульс. Спрашивает, не ранена ли я, что, конечно же, не так. Но Баш всё равно крутится рядом, как чрезмерно опекающий телохранитель.

Он напоминает им проверить моё дыхание, проверить глаза, распинается о том, что вдыхание дыма может проявляться по-разному. Я уверяю его, что со мной всё в порядке, но пока мне не дали полное заключение, он не отступает.

И только когда парамедик уходит, мы замечаем Триппа, тихо стоящего в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Его взгляд скользит между нами, выражение лица нечитаемо.

Я опускаю взгляд, и внутри меня поднимается чувство вины. Баш открывает рот, чтобы что-то сказать, но его сын опережает его.

— Слушайте, — говорит Трипп, и его шаги мягко шаркают по полу, пока он движется к нам в почти пустом помещении. Только раскладной стол и соответствующие ему складные стулья заполняют пространство. — Я должен перед вами обоими извиниться.

Мы с Башем смотрим на него, удивленные этими словами.

— Если честно, я почти не знаю никого из вас. Баш, мы с тобой почти не проводили времени вместе. А ты, Гвен, права — между нами никогда не было ничего серьезного. И я позволил какому-то дурацкому чувству соперничества заставить меня вести себя как идиот. Этот год был... — Он фыркает со смешком и на секунду отводит взгляд, быстро проводя рукой по носу. — Сложным. Во многом запутанным. Но, Баш, я наблюдал за тобой сегодня, и тут не было ничего запутанного. Ты без конца звонил. Ты метался. Ты кричал. Ты использовал свои связи. Ты нарушал протокол — и всё это, просто чтобы вернуть Гвен. И это... это не то, что я когда-либо испытывал, даже притворно. И более того, это не то, во что я бы когда-либо захотел вмешиваться.