— Я сама всё сделаю. Вы тут веселитесь. Просто делайте вид, что меня тут нет!

С этими словами она машет рукой через плечо, надевает шлепанцы и выскальзывает за парадную дверь.

Оставляя меня разбираться с Триппом.

С Триппом, чей изумленный взгляд прикован к Гвен, пока она спешит по подъездной дорожке.

•••

— Я не ожидал её увидеть, а теперь... Сталкиваться с ней лицом к лицу — и думать, что, может, стоит попробовать снова. Понимаешь? Я всё ещё чувствую, что между нами, возможно, что-то осталось.

Я сижу напротив своего отчужденного сына, потягиваю газированную воду, которая мне на самом деле не нужна, — просто чтобы занять чем-то руки. И своё лицо. Потому что я почти не могу смотреть на парня.

Он провел день у меня дома, и я показал ему свои владения. Черт, я даже вывез его на взлетную полосу, достал свой старый самолет и поднял его в воздух.

Я не знал, что ещё с ним делать, но после нашего странного телефонного разговора о моей работе летчика-пожарного я усвоил: мальчишкам нравятся самолеты. И полёт прошёл на ура. Живописный вид на долину и горы раскинулся под нами, и он, казалось, был искренне впечатлен. Возможно, даже немного потрясен тем, чем я занимаюсь.

Но теперь мы сидим в «Риче», пьём и закусываем, и он изливает мне душу, словно я его доверенное лицо.

На тему Гвен.

Видимо, я сегодня слишком хорошо справился с ролью отца, потому что после месяцев скупого общения он, кажется, горит желанием рассказать мне всё на свете.

Например, о своих неразрешенных чувствах к женщине, которая живет под моей крышей. К той, что смотрела, как я дрочу, думая о ней, меньше двадцати четырех часов назад. К своей бывшей девушке. К той, которой я предложил в следующий раз просто попросить, если захочет посмотреть, — за считанные секунды до того, как он постучал в дверь.

Это называется — неловкая ситуация.

Но что ещё хуже — это называется — чувствовать себя полным дерьмом.

Да, я, Себастьян Руссо, чувствую себя огромной кучей дымящегося собачьего дерьма даже за то, что подумывал перейти ту грань с Гвен.

Это было бы так, как если бы случайный парень встречался с моей бывшей. Если только я сам по ней не сох.

Это были слова Риса. И я много о них думал. Именно эти слова начали прокладывать в моём мозгу путь к мысли, что между мной и Гвен, возможно, всё может быть нормально.

Но та часть про «если только я сам по ней не сох» меня действительно подвела.

— Но сегодня у тебя дома она даже не показалась. — Он похож на грустного щенка, уныло уставившегося на пинту золотистого пива.

— Вы общались после расставания?

Вопрос звучит поддерживающе, но на самом деле я задаю его лишь из собственного болезненного любопытства. Спрашивать Гвен о распаде их отношений казалось неуместным, но выудить детали у Триппа кажется проще, хоть и несколько неприятнее.

Он с шумом хлопает ладонью по столу, выпрямляется и смотрит на меня.

— В том-то и дело. Это она меня бросила. Меня ещё никто не бросал, а уж тем более такая, как она.

У меня поднимается шерсть дыбом.

— Такая, как она?

Он сжимает поля своей кепки, загибая их.

— Ну, ты знаешь, она же старше. С более устоявшейся жизнью. Если бы какая-нибудь юная поклонница хоккея бросила меня, мне было бы всё равно. Но Гвен знает, чего хочет, понимаешь? И явно не меня. Она была так решительна. Даже унизительно. Поэтому я об этом особо не распространялся.

Более правдивых слов я ещё не слышал. Гвен и вправду знает, чего хочет. И я понимаю, почему это отвержение могло так ранить — особенно кого-то с таким самолюбием, как у Триппа.

— Отвержение — тяжелая штука, парень. Я знаю это чувство, — говорю я, поддерживая его, хотя часть меня хочет сказать ему, чтобы повзрослел.

— И ведь... она мне даже не позвонила. А они всегда звонят.

Я издаю усталый вздох и пытаюсь вспомнить, что в двадцать четыре года я тоже был довольно глуп.

— А ты позвонил ей?

Он теперь фыркает, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Не-а. Я не могу шляться тут и униженно выпрашивать второй шанс. Я не из таких.

Мои глаза болят от усилия, чтобы не закатиться. Меня осеняет, что, возможно, из меня всё-таки не вышел родитель, потому что разговор с Триппом на эту тему вызывает желание схватить лежащую рядом вилку и ткнуть себе в лицо — лишь бы прекратить это обсуждение.

С каждым его словом моё раздражение нарастает. Отчасти потому, что я начинаю осознавать: мой сын, возможно, немного придурок. А отчасти потому, что даже если он и придурок, я, черт возьми, не могу строить отношения с Гвен, услышав всё это.

Я пожимаю плечами, чувствуя себя побежденным.

— Иногда это единственное, что можно сделать, когда мы совершаем ошибку. И, возможно, Гвен тебе не подходит, если ты не готов унижаться. Ты поймёшь, что это правильный выбор, когда будешь готов сделать всё, что угодно, лишь бы вернуть её.

— Да, но я не облажался. — Он делает глоток и качает головой. — Она понятия не имеет, чего лишается, как хорошо нам было бы вместе.

Я поражаюсь его неспособностью к самоанализу и задаюсь вопросом, каково это — идти по жизни, не подвергая сомнению каждый свой выбор и каждый свой шаг. Тем временем я анализирую все свои ошибки, все повороты, которые привели меня туда, где я нахожусь сейчас.

Я парализован этим. А он просто... плывет по течению.

Я не могу постичь, каково это — обладать его уровнем уверенности и беззаботности.

Он продолжает рассказывать мне о своей команде. О планах на летние тренировки. О Lamborghini, которое собирается купить.

Я пытаюсь наслаждаться этим и впитывать его общество. В конце концов, это я хотел места в его жизни. И вот он здесь, практически вручает его мне на серебряном блюде.

Но всё это время я чувствую себя больным и несчастным. Он был глупцом, что вообще позволил ей уйти, и его слова о том, как хорошо им могло бы быть вместе, гложут меня.

Чем больше он говорит, тем сильнее становится моё беспокойство.

Всё, о чем я могу думать, это... как хорошо им было бы вместе.

Но не так хорошо, как было бы ей и мне.

•••

Мы с Триппом расстались. Он поплелся обратно в свой гостиничный номер с мыслями о Гвен, а я предпочел скрипеть зубами всю дорогу до дома — тоже с мыслями о Гвен.

Я уже собираюсь войти в дом, как вдруг доносится щелкающий звук со стороны участка. Я мгновенно насторожен. Мой дом находится не в городе, но и не в такой глуши, как у Форда или Уэста. По берегу озера разбросаны дома соседей.

Возможно, это животное, а может, кто-то пытается украсть мою лодку. Так что я меняю маршрут и иду по каменным плитам вдоль стороны дома, ведущим на заднюю террасу.

Но вора я не нахожу. Только Гвен, сидящую на ступеньках террасы с вытянутой рукой, она щелкает языком, подманивая енота, а в руке у неё кусок хлеба.

Наличие её под моей крышей сводило меня с ума. Но сегодняшний вечер, после того как я выслушал размышления Триппа об их отношениях, — это особая форма пытки.

Я потратил недели, понемногу убеждая себя, что было бы нормально попытаться быть с ней. Я был в секундах от того, чтобы сделать этот шаг. Я был уверен, что ничего страшного не случится.

И тут, в один миг, появился Трипп и всё испортил.

И вот теперь, прячась в тени, я впитываю её образ. Она красива. Более того, то, как она видит мир, — прекрасно. Она благотворно на меня влияет. Черт, она меня смешит. Иногда жизнь в собственной голове похожа на постоянную битву, но когда я стою рядом с Гвен, ощущая песок под ногами, всё вокруг становится немного светлее.

Сегодня вечером она выглядит умиротворенной, закутавшись в длинный свитер грубой вязки, её платиновые волосы свободной гривой обрамляют лицо. Мерцание темно-синей воды за её спиной заставляет её сиять ещё ярче.