Это то, как она легкомысленно списала себя как обузу. То, как её улыбка исчезла, а аметистовые глаза потускнели. Её тихий голос на пляже, когда она так небрежно упомянула, что ей говорили, что она слишком.

Мне это не понравилось. Не хотел способствовать этому.

Мы едва знаем друг друга, но я знаю, что эта женщина — не обуза. Как она сказала, она самодостаточна. Она приземляется на ноги. И я не хотел быть ещё одним препятствием для неё.

Поэтому я решил вести себя по-взрослому. Хотя, благодаря Гвен Доусон, превращение сожаления и ненависти к себе в эрекцию, похоже, стало моей новой суперсилой.

Я рывком открываю дверь, не переставая думать об этой неприятной мысли, и, как я и предполагал, стоит мне взглянуть на неё, как мир вокруг нас замирает.

— Привет! — Она робко машет рукой. — Извини, что я раньше. Наверное, я ещё не привыкла к тому, как близко друг к другу всё находится в маленьком городке.

Меня внезапно осеняет, что бывшая девушка Триппа переезжает в мой дом, а я не сказал ему. Часть меня думает, что мне следует немедленно написать ему и объясниться. Если он узнает, это будет выглядеть плохо. Но другая часть меня знает, что это лишь временно — месяц или два — и то, чего он не знает, не навредит ему. Не говорить ему кажется… проще.

— Всё в порядке, — выдавливаю я сквозь до неприличия пересохшее горло.

Затем мы просто смотрим друг на друга — я сжимаю дверь так сильно, что костяшки белеют, а она прижимает к себе свою спортивную сумку, словно щит.

Потому что то, что я вечно угрюмый мудак, вероятно, не слишком обнадёживает. Но правда в том, что я не знаю, как себя вести с ней.

Я боюсь, что если я смягчусь хотя бы на йоту, я пересеку границу, которую не следует. Возьму что-то, что мне не принадлежит. Безвозвратно испорчу отношения с сыном, которого всегда хотел. Неважно, что они больше не пара. Это всё равно было бы предательством. Невероятно неподобающим для отца.

Даже просто её присутствие здесь в профессиональном качестве, под одной крышей со мной, — это опасное искушение.

— Баш? Ты в порядке? — осторожно спрашивает она, потому что я всё ещё загораживаю вход, как большой тупой истукан.

Я отступаю в сторону, внутренне ругая себя за то, что я такой грёбаный неловкий, и жестом указываю в открытый дверной проём.

— Да, в порядке. Извини. Проходи. Я покажу тебе твою комнату.

Она сжимает губы и опускает голову, заходя в дом, оглядываясь из-под тяжёлых ресниц. Она замирает, когда получше разглядывает стену из окон, выходящих на балкон с видом на воду.

— Вау. Этот вид, — выдыхает она. — У тебя прекрасный дом.

Я поворачиваюсь к озеру, и в груди вспыхивает искра гордости. Я люблю этот дом. Покупка участка на берегу озера была подарком самому себе. Я жил в трейлере на участке, пока копил, зная, что строительство на каменистом склоне не будет дешёвым.

Наблюдать, как Гвен останавливается и смотрит, чертовски приятно. Эти пухлые губы, слегка приоткрытые. Это впечатлённое выражение, рождающее во мне идеи.

Всё это — сплошные проблемы.

— Ты построил это?

— Во многом. Или многое в интерьере, полагаю.

Она медленно поворачивается, осматривая всё с полным восхищением. Я подхожу ближе и забираю у неё тяжёлую спортивную сумку. Она молча отдаёт её, всё ещё с благоговением оглядывая открытое жилое пространство и высокие потолки.

— Не думаю, что я когда-либо жила в таком красивом доме.

— Нет? — спрашиваю я, перекидывая сумку через плечо и стараясь не пялиться на неё.

— Не-а. Армейский ребёнок. А дома на базе были и близко не такие.

— Мама или папа?

Она наконец поворачивается ко мне.

— В армии? Мой отец.

— Впечатляюще.

Она покачивает головой, словно не совсем согласна с моей оценкой.

— Почти так же впечатляюще, как глубина моих проблем с отцом и фетиш на форму, с которым моё воспитание отправило меня в мир.

Она громко смеётся, а я пытаюсь не подавиться собственной слюной.

— Боже, Гвен.

Её ответный смех лёгок, когда она поднимает одну руку, а другую кладёт на грудь.

— Ваша честь, я лишь говорю правду.

Я качаю головой и отворачиваюсь, чтобы провести её наверх. Такое чувство, будто я иду на эшафот, потому что жизнь под одной крышей с Гвен Доусон наверняка станет моей погибелью.

— Даже эта лестница такая красивая, — замечает она позади меня. — Например, плитка на ступенях? Изгиб перил? Это прекрасно, Баш.

— Спасибо, я сделал их сам. — Я оглядываюсь через плечо, когда поднимаюсь по лестнице, наблюдая, как её изящные пальцы скользят по округлой деревянной отделке на верхней площадке.

Она даже не смотрит в мою сторону, когда размышляет:

— Чёрт возьми, ты, должно быть, мастерски владеешь руками.

Мы замираем во времени, и я наблюдаю, как розовые пятна появляются на её круглых щеках, когда она медленно поворачивает голову в мою сторону. Чёрт, она так хороша, что я даже не могу это вынести.

Широко раскрыв глаза и умоляюще, она добавляет:

— Я имею в виду, ты, должно быть, умелый.

— Я и то, и другое.

Я резко и крепко сжимаю челюсти, словно это может помочь мне забрать обратно два слова, которые выскользнули слишком легко. Слишком поздно. Мой взгляд падает на её рот, я вижу, как её губы размыкаются на резком вдохе. Её язык скользит по шву, пока она медленно приподнимает одну недоверчивую бровь в мою сторону.

У меня было слишком много тихих дней, проведённых в восстановлении, думая о ней. И я ненавижу это. Я ненавижу это, потому что хочу сократить расстояние между нами. Прижать её к стене. Стянуть эти узкие грёбаные штаны для йоги с её идеально круглой задницы.

Но я не могу.

И я ненавижу это.

Фактически, моё отчаянное желание заставляет меня ненавидеть и себя тоже.

Так что, не говоря ни слова, я иду по коридору и бросаю её сумку в гостевой комнате — мучительно близко к моей. Затем я оставляю её там обустраиваться, прежде чем впутаю себя в ещё большие неприятности, чем уже есть.

Спускаясь по лестнице, я обещаю себе, что создам между нами некоторое пространство.

И только когда я добираюсь до последней ступеньки — на безопасном расстоянии — я кричу в ответ:

— Через час выезжаю в больницу!

•••

— Энергетика в этом грузовике чертовски странная. — Близко посаженные глаза Клайда сверлят в зеркало заднего вида с заднего сиденья.

Мы с Гвен оперативно оформили выписку Клайда, скоординировавшись с санитаром, чтобы устроить его в моём грузовике. Когда перед нами есть задача, мы с Гвен справляемся достаточно хорошо.

Но когда задача исчезает, напряжение возвращается. Вероятно, Клайд имеет в виду именно это — то, как мы оба сидим впереди, скованные, как два ребёнка, вынужденные делить скамейку в школьном автобусе.

Странно? Абсолютно.

Но не так странно, как поездка в больницу. Это было нечто. Даже мой проверенный плейлист в стиле гранж 90-х не смог заглушить оглушительную тишину между нами. Гвен смотрела в окно, покусывая нижнюю губу, а я сжимал руль так, словно пытался забыть, что смотрел ей в глаза и говорил, что у меня ловкие руки.

Сейчас всё примерно так же. За исключением того, что Клайд троллит нас с заднего сиденья, как язвительный подросток.

— Просто сосредоточен на дороге, Клайд. У меня на заднем сиденье драгоценный груз, — говорю я без эмоций, вызывая фырканье у Гвен и закатывание глаз у пожилого мужчины.

— Богато, — ворчит он. — Мы все знаем, что я здесь только потому, что ты большой, угрюмый, добросовестный ублюдок.

Я вздыхаю. Он не ошибается. Я такой. На самом деле, я горжусь тем, что я добросовестный — надёжный. Но с Клайдом это больше, чем это. Я забочусь о нём.

То есть, я не говорил ему этого. Но я отдал ему свою грёбаную почку. Чего ещё он хочет? Татуировки на моём лбу?

— Клайд, если бы я не хотел, чтобы ты жил со мной, пока восстанавливаешься, я бы не предложил.