— Ты… ты думаешь, это поможет?

— Я не думаю. Я чувствую. Связь между нами слишком сильна, чтобы сон держал её в плену. Но если ты станешь моей — по-настоящему — я смогу проснуться с твоим именем на губах.

Я затаила дыхание.

Сердце стучало, как будто сейчас что-то изменится навсегда. И он снова накрыл мои губы. На этот раз поцелуй был не просто жаждой, а обещанием.

Скоро. Мы найдём друг друга. Я чувствовала это так ясно.

Он не переставал гладить меня — нежно, завораживающе, будто сам был этим сном, этой ночью, этим воздухом. Его пальцы двигались по моей талии, по животу, по внутренней стороне бедра, лениво, уверенно, разрывая границы между телом и волей.

— А если я скажу тебе, кто я? Что будет? — прошептала я, вцепившись в его плечо, в кожу, которую не могла рассмотреть, но чувствовала так ясно.

Он замер ненадолго, и я ощутила, как его пальцы чуть дрогнули на моей коже.

— Интересно, что ты этого не знаешь… — сказал он тихо, почти с грустью. — Я думал, это знают все.

Он склонился ниже, коснулся губами моей шеи, а потом снова провёл рукой по моему боку.

— Ничего не будет, родная. Просто ты не сможешь это произнести. Попробуй, если хочешь. Но… я боюсь, что тогда сны могут прерваться навсегда. Как наказание. Богов. За дерзость.

Слова легли на мою кожу холодом, как вода в тёплую ночь. Я прикусила губу.

— Тогда я не стану, — прошептала. — Подожду… Пока сама не пойму. Или пока ты не найдёшь меня.

Он кивнул, притянув меня ближе, так, что я ощущала его дыхание на своём виске.

— Умница. Терпение… — он усмехнулся, — добродетель, о которой забывают чаще всего. А ты — не забыла.

Я уткнулась в его шею, ощущая кожей каждую вибрацию его голоса.

— А что ты можешь мне рассказать?

Он провёл пальцем вдоль моего позвоночника, медленно, лениво.

— Могу сказать, что ты пахнешь, как дом. Как покой. Как тепло перед бурей. Могу сказать, что я никогда не мечтал о ком-то, пока не встретил тебя. Могу сказать, что я знаю, как ты смеёшься. Как стонешь от моих поцелуев. И могу поклясться, что если ты исчезнешь из этих снов — я вырву тебя из реальности, даже если мне придётся уничтожить полмира.

Я не ответила. Только прижалась ближе. Потому что сказать что-то было невозможно. Ибо сердце в этот момент не говорило — оно горело.

Он долго просто держал меня в объятиях, поглаживая, вдыхая мой запах, будто боялся, что я снова исчезну, растворюсь в утре, как это случалось уже не раз. Но что-то изменилось. Мы оба это чувствовали — ночь стала глубже, сон — устойчивее, а я… я всё ещё была рядом.

— Сегодня ты не исчезнешь, — прошептал он мне в кожу, чуть ниже уха. — Я чувствую, что без попыток проникновения все будет хорошо. Значит… я могу.

Он медленно скользнул ниже, легко, будто ветер опускался вдоль моего тела, раздвинул мои бёдра и посмотрел на меня снизу вверх. Я не видела его лица, но почувствовала, как во взгляде — этом неуловимом, тёплом, скрытом — пылало то самое желание, в котором не было ничего грубого, только трепетная решимость и нужда быть ближе.

— Позволь мне… доставить тебе удовольствие, — прошептал он, и в этих словах звучало не только желание, но и забота, и обещание, что я в безопасности. Его пальцы медленно стянули вниз мои трусики, оставляя совершенно обнаженной перед ним.

Он не стал торопиться.

Его поцелуи были мягкими, почти благоговейными. Он скользил губами по внутренней стороне моего бедра, словно рисуя на коже заклинания. Каждый его вдох, каждый выдох будто становился продолжением моего собственного. Его прикосновения не жгли — они плавили.

А потом… он добрался до центра моего желания — неторопливо, с трепетной точностью. Его язык коснулся меня легко, почти мимолётно, и я едва не задохнулась от этого первого касания. Волна жара вспыхнула внизу живота, отозвалась в груди, в горле, в пальцах, что судорожно сжались в простынях.

Его язык умело скользил по клитору, вытанцовывая на нем наш общий танец страсти, пока пальцы нежно проникали в мое лоно. Он нежно растягивал меня, истекающую соками, желающую большего. Стать его полностью. Отдаться ему прямо сейчас.

Он знал, что делает. Он знал, как меня коснуться, где задержаться, когда замедлиться, когда вновь ускориться. И всё его внимание было сосредоточено только на мне — как будто в этот момент я была его миром, его центром.

Я стонала и извивалась, отзываясь на его ласки, на его поцелуи, на его уверенные толчки пальцами.

— Моя сладкая. Какая же ты вкусная…

Я ощущала, как внутри меня растёт что-то сильное, мощное, как закипающее море под тонким льдом. Всё сжималось, накапливалось, и в какой-то миг — вырвалось наружу. Вздох. Судорога. Внутренний свет. Наслаждение, от которого наворачиваются слёзы, потому что оно слишком глубокое, слишком настоящее.

И когда волна наслаждения прошла по телу дрожью — мягкой, глубокой, щемящей — я услышала, как он прошептал:

— Вот так… моя. Только моя.

И я не спорила.

Потому что в тот момент — так и было.

Он не отстранился сразу. Оставался рядом, пока я приходила в себя, пока моё сердце не замедлило безумный ритм. Его ладонь нашла мою, и пальцы переплелись. Без слов. Без вопросов.

Он поднялся ко мне, медленно, не спеша разрывать то волшебство, которое только что сотворил. Его движения были мягкими, почти неощутимыми, и всё же я чувствовала каждое — как будто не тело, а душа откликалась на прикосновения. Он лег рядом, обнял меня, притянул к себе, прижал щекой к своей груди, и я услышала его сердце — ровное, сильное, настоящее.

— Ты всё ещё здесь, — прошептал он, и в голосе его была такая нескрываемая нежность, что у меня защипало в глазах. — Это самая чудесная ночь. Ты ещё ни разу не оставалась так долго.

Я обвила его рукой, устроившись ближе, словно хотела раствориться в тепле его тела.

Мы целовались — не спеша, без голода, но с мягкой, обжигающей страстью. Он гладил меня по спине, по волосам, целовал в висок, в уголок губ, в лоб. Эти касания были не менее интимны, чем всё, что случилось до.

И тогда, в этой тишине, когда дыхание стало ровным, а внутри осталась только тёплая дрожь, я наконец спросила:

— Те места, где мы оказываемся… Это что? Фантазии? Или мы действительно бываем там?

Он на мгновение замолчал, продолжая ласково водить пальцами по моему плечу, будто обдумывал, как ответить.

— Это воспоминания, — наконец сказал он. — Обрывки тех мест, где бывали я… или ты. Где ты чувствовала себя живой. Или мечтала побывать. А иногда это просто сны, созданные нашей связью, нашими желаниями. Они не случайны. Но они и не совсем реальны.

Он замолчал на миг, затем добавил:

— Иногда они становятся предчувствием. Иногда — подсказкой.

Я глубоко вдохнула. Теперь мне казалось, что всё в этих снах имеет смысл. Даже то, что я всё ещё не могу разглядеть его лицо.

— А ты? — прошептала я. — Ты бывал в этих местах?

Он усмехнулся, и я почувствовала, как его грудная клетка чуть вздрогнула под моей щекой. Его пальцы продолжали мягко поглаживать мою спину, будто он не хотел отпускать даже на миг, будто боялся, что как только прекратит прикасаться — я исчезну.

— Я бы хотел тебе ответить, девочка моя, — произнёс он с той особой лаской, от которой внутри сразу становилось тепло. — Но, увы… пока не могу.

Я чуть приподнялась, опершись на локоть, чтобы взглянуть в его лицо — всё такое же расплывчатое, непостижимое, будто сон сам защищал его от моего узнавания.

— Мне показалось… — сказала я задумчиво, позволяя пальцам лениво скользить по его груди, — что это твоя спальня.

Он усмехнулся шире, не скрывая лёгкой горечи в голосе:

— Она была моей. Очень давно. Но сейчас я тут не живу. Так что… Это тебе не поможет найти меня, хитрюля.

Он наклонился и коснулся моего лба губами — легко, почти невесомо. И в этом поцелуе было всё: и нежность, и желание, и какое-то упрямое отчаяние того, кто ждёт слишком долго.